Глава десятая
НЕЖНЫЙ ДРУГ ПАПЫ ШУЛЬЦА
Рубероид посмотрел на Керю воспаленными глазами и спросил:
– Вот ты бы мог меня полюбить? Только скажи по честному. Посмотри на мои худые впалые щеки. Ты видишь, какой на них болезненный цвет? А ведь когда-то на них играл румянец, и эта гадкая морда была свежим личиком доброго мальчика! И девочки хотели со мной дружить... А одна даже влюбилась в меня... Представляешь? Да, она влюбилась в меня! Это было в шестом классе,– он снова пригубил винца. – А сейчас? Посмотри на мои тупые глаза! Посмотри на мой лоб, покрытый угрями! Ну, разве я могу быть хоть кому-то симпатичен? Ведь я худой и болезненный, у меня одно плечо выше другого... Я... Я... – в этот патетический момент голос Рубероида дрогнул. – Я уже полгода не знаю ни одной женщины! — он трагически всхлипнул. – Они не любят меня! Нет, они меня не любят! Они бегут от меня, словно я прокаженный! А ведь мне только 27 лет!
Несчастный горько заплакал. Затем подкрепил себя новым глотком «Рубина».
– Некрасивый я, некрасивый! – жалобно запричитал Рубероид. – Нет мне в жизни ни счастья, ни удачи! Ну, зачем, зачем я родился на этот свет? Э-хе-хе... Ну, за что мне такие муки? Почему никто не любит меня? Почему все ненавидят и презирают? Разве моя вина в том, что я похож на огородное пугало? Разве я не хочу быть прекрасным принцем? Нет, я тоже хочу быть прекрасным принцем! И я хочу, чтобы в меня влюбилась принцесса!
Он поднес к губам стакан и Таежный Волк решил, что настал подходящий момент для того, чтобы вставить словечко.
– А змея у тебя есть?
– Ка-кая змея?
– Ну, жена. Кобра.
– А-а! Же-на. Н-нет... – всхлипнул Рубероид и по его темным землистым щекам покатились горючие слезы. – Она ушла от меня к другому.
– Сволочь,– заключил Волк.
– А?
– Все женщины – сволочи.
– Дай твою руку!
Сергей вытер потную руку о полосатые брючки и протянул ее Рубероиду. Покинутый муж долго и с большим чувством тряс ее.
– Хочешь вина?
– У меня есть.
– Хороший ты парень. Я сразу заметил. С тобой можно потолковать по душам.
Таежный Волк с большим удовольствием завел свою шарманку.
– Итак, ты не Эйнштейн,– констатировал Петр.
– А ты – не Пушкин... Я верно трактую?
– Абсолютно.
– И вот вообрази себе всю эту кабасьму,– сказал Бана. – Вообрази себе всю эту нашу мотню... Ведь мы с тобой – не последние люди в этом королевстве. Далеко не последние. Верно?
– Надеюсь,– скромно согласился Петр.
– Мы – умные люди! Ты, как я погляжу, умный чувак. И я – тоже чувак не дурак... вопросы есть?
– Никак нет.
– А теперь следи внимательно за ходом моей мысли,– сказал Бана. – Следи внимательно за тем, что я сейчас скажу. Смотри, не упусти нить! У нас с тобой – светлые головы. Так?
– Ну.
– Но ты – не Гоголь и не Пушкин. А я – не Ломоносов и не Энштейн. Верно я трактую?
– Абсолютно.
– А почему? А-а! Вот вопрос. По-че-му? Сказать?
– Скажи.
– Ну, так тебе еще крупно повезло,– сказал Таежный Волк. – А моя кобра с меня соки каждый день пьяет. Прямо стаканами глушит!
– А… какая она у тебя?
– Как какая?
– Ну, худая или толстая?
– Толстая.
– Люблю... толстых женщин,– мечтательно сказал Рубероид.
– Не, серьезно,– возразил Волк. – Ты с этим делом лучше не шути. Знаешь, я уж давно подумываю... Прикинь: приходит моя кикимора с работы – а я вишу на люстре.
– Как тебя зовут?
– Сергей.
Рубероид прижал руку к сердцу:
– Сережа... не надо... Сережа, живи... Ты же хороший парень!
– Да ты пойми,– горячился Волк. – Ведь я когда женился – то кого в ней найти думал?
– Кого, Сережа?
– Друга. А кого я нашел?
– Кого?
– Стерву!
Рубероид с идиотским видом заболтал головой:
– А, стер-ву... Гм... Понятно!
– Она не понимает моей души!
– Ага... Все ясно!
– Смотри,– сказал Таежный Волк. – У меня в доме собачка. Я говорю ей: «Жучка, неси ботинок». И она несет. Представляешь? Собака – и та тебя понимает. А теперь говорю жене: «А ну неси ботинок, сволочь!» Ты думаешь, несет? Ну, хорошо, ботинок – это я понимаю: жена еще не собака. Ладно. Возьмем другой пример. Прихожу домой... Посуда немытая, полы грязные, она лежит на диване, задрав ноги, корова, и Робинзона Крузо читает. Ну что? Ей Робинзон Крузо надо? Да ты посмотри, дрянь такая, что у тебя в доме делается. Муж пришел. Чем ты его кормить думаешь, гадина?
– Сережа, милый! – воскликнул Рубероид, глядя на новоиспеченного друга восторженными глазками. – Сережа... Ты же чудесный парень! Без булды.
– Ты понимаешь, старина, с меня просто сыплется.
– Шо сыплется? – уточнил Бана.
– Да все, все шо угодно: стихи, поэмы, даже романы.
– Понял. Я, между прочим, тебя понял,– сообщил Бана.
– Я бросаю на бумагу, не шлифуя, не обрабатывая,– сказал Петр. – Потому что я – поэт от Бога. Можешь ты это догнать?
– М… огу!
– Я не какой-то там рифмоплет, жалкий подражатель набивших оскомину стереотипов. Нет, старина! – растолковывал Петр, с косою ухмылкой помахивая пальцем у носа своего собеседника. – Я, как соловей, пою своим голосом!
– А я…
– Тпрру, старина! – осадил Бану непризнанный гений. – Дай довести мне мою мысль до конца. Смотри! – он вскинул палец с саркастической улыбкой. – Мы с тобой сидим в таком болоте, что нам это даже и не снилось. Согалсен ты с этим? Понимаешь ты всю эту эту диалектику нашей мерзкой байды? А теперь суди сам. Слушай.
– Или давай возьмем такой пример,– крутил свою шарманку Волк. – Допустим, у тебя стало тяжело на душе, и ты решил раскрыть ее перед своим другом. Ну что, поймет тебя жена?
– Сережа, золотой ты мой! – воскликнул очарованный Рубероид. – Ну, дай же, дай я тебя хоть разок поцелую! Сережа, ты мне так нравишься... Без булды... Сережа... Хочешь выпить?
– Погоди... Ты кто? Жена? Же-на... Ну, и бывай, здорова: ты должна радоваться вместе со мной всем моим радостям и неудачам и жить моей жизнью. Верно?
– Сережа, милый, а мне, знаешь, больше нравится полные женщины,– поблескивая глазками, захихикал Рубероид. – Но они не любят меня. Слышишь? Они меня не любят! Да и за что им меня любить? Ведь моя морда кирпича просит! Ведь я похож на обезьяну, правда, Сережа? Ну, скажи по честному, Сережа, милый. Скажи как другу. Я тебя очень прошу. Ведь я похож на обезьяну. А? Ведь тебе хочется плюнуть в мою гнусную харю?
Сергей сердито нахмурился: ему не нравилось, что его перебивают.
– Сережа, дорогой! – в избытке нежных чувств схватился за грудь Рашпиль. – Ты на меня обижаешься? Сережа, скажи, ты обижаешься? Ведь ты отличный парень! За что же ты обижаешься? За то, что я высказал тебе свое мнение о моей гадкой харе?
– Нет,– сказал Керя. – Я не обижаюсь.
Он допил свое вино.
– Не обижаешься?
– Не-а.
– По петухам!
Друзья с размаху ударили «по петухам». Рашпиль долго и с большим чувством тряс руку Волка, затем обнял его за плечи и поцеловал в шею.
– Сережа, так ты не обижаешься?
– Нет.
– По петухам!
Приятели обменялись крепким рукопожатием. Рубероид, плача от счастья, обвил Волка за шею и запечатлел на ней влажный поцелуй. Он посмотрел на Керю с мутной блуждающей улыбкой.
– Сережа, краба!
Новое рукопожатие. Щеки Рубероида вздрагивают, он всхлипывает и горячо обнимает друга.
– Сережа! Неужели я тебе не противен?! – дрожащим голосом восклицает Рубероид. – Неужели моя мерзкая, гадкая, гнусная рожа не вызывает у тебя отвращения?
– Ну, я же сказал! – сердито отвечает Волк. – Все о’кей!
– Сережа... дорогой! Милый!
Не находя более слов для выражения своих нежнейших чувств, Рубероид взасос поцеловал Волка – и опять-таки в шею. Затем он приподнялся на носках и пригнул к себе голову драгоценного друга. Завладев Кериной головой, любящий друг обвил ее руками и со счастливыми слезами, ручьями текущими по его темным бугристым щекам, принялся осыпать лицо приятеля поцелуями. После короткой, но решительной борьбы Таежному Волку, наконец, удалось вырваться из липких объятий назойливого друга, и он принялся утирать обслюнявленные щеки.
– Сережа, милый, хороший ты мой... Неужели моя мерзкая рожа тебе не противна?
– А что в ней такого особенного? – мрачно сдвинул плечами Волк. – Рожа как рожа. Бывают и хуже.
Дрожащими руками Рашпиль слил остатки вина в стакан Волку.
– На, выпей!
– А ты?
– Пей, пей! – великодушно отвечал счастливый товарищ. – Я не хочу!
Голос поэта:
…Эй, тучки, тучки милые!
Завидую я вам:
Гуляете вы по небу,
Друзья степным ветрам!
Туда, где моря синие,
Где гор угрюмых свод,
Несете, быстрокрылые,
Свой дивный хоровод.
И, набродившись по небу,
Вы льетесь вниз дождем.
И вам сверкают молнии!
И вам грохочет гром!
Но вот блеснуло солнышко.
Воспрянув из воды,
Вы вновь несете в облако
Свои пары.
Причудливо меняете
Свой белокурый лик.
Картины представляете,
Живущие лишь миг…
Керя наклонил голову и предложил любящему другу:
– Вот, пощупай. Славная шишечка, а?
Любящий друг стал шарить по его макушке короткими корявыми пальцами. Керя взял его руку и подвел ее к шишке.
– Здесь, здесь! Ну, как?
– Да-а...
– Сейчас уже, правда, сошла, а сразу с бильярдный шар была! – похвастался Волк, довольно потирая руки. – А дело было так. Прихожу я, значит, домой, уже под утро, после хорошего балабеса. Ну, думаю, это ж моя кобра меня у дверей пасет. Ладно, думаю, змея подколодная, ты сторожи у дверей, а я в окошко, как петушок золотой гребешок, влезу! Прокрался я, значит, к окну и только начал влезать – а она меня сзади по кумполу качалкой – как жахнет!
Голос поэта:
…Вот эта – на лошадь похожа,
А эта – на голову змеи.
И это облако тоже,
Какому-то животному сродни.
На лошадь… И вдруг замираю.
И – будто толчок изнутри.
Постой, постой! Вот и образ,
Мучавший меня эти дни!
Лошадь! Именно лошадь!
Старая, дряхлая кляча!
Как же я сразу не догадался?
Удача! Люди, удача!
Глаза округляются широко.
Волнение стискивает грудь.
Вперед за работу, Петя!
Хорош писать всякую муть!
В комнату врываюсь, как ветер.
Дорожки – летите на пол!
Скорей! Вот бумага, вот ручка.
Поспешно сажусь за стол.
Перо по бумаге чиркает,
Рифмует к слогу слог.
Чернило из ручки цвиркает,
В душе поэта – восторг!
Слова на бумагу швыряю,
Точно с кельмы раствор.
Интересно, каков же будет
Читателя приговор?
Жена: «что с тобою, Петя?
Опять сел в свое седло?
Сперва б трусонул дорожки.
Неужто так тяжело?»
К жене оборачиваюсь с ненавистью.
Сейчас на месте убью.
Рычу: «Чего тебе надобно, женщина?
Не тронь меня! Я творю!»
...– Вот мне Петек рассказывал, как он бодал в кустах Наташку,– привел наглядный пример Керя. – И я же его понял, и не ос-судил? Погулял? И молодец! От всей души радуюсь за тебя и поздравляю… Вот что значит истинный друг. Верно? Ведь бабы – они ж на то и существуют… А попробуй поделись своей радостью с женой...
Голос поэта:
…Садитесь ближе, в полукруг.
Прошу други, прошу.
Я струны лиры подтяну
И песнь о лошади начну…
Я песнь свою начну о том,
Как мерзко, братцы, мы живем,
Когда живы одним овсом,
Одним овсом!
Я песнь о лошади спою
О бедной лошади спою.
(Вот только струны подтяну –
И сразу же начну).
О том, как лошадь родилась,
И как она росла.
И как однажды поутру
На светлый луг пришла.
И как, резвясь среди кобыл,
Узрела жеребца.
Гнедого, резвого она
Узрела жеребца…
И как взлелеяла мечту
О жеребце лихом.
Как с ним гуляла по лугу,
И что было потом…
И про хомут, оглобли, кнут,
Про вожжи, тяжкий воз,
Про все спою, про все спою,
Когда приспеет срок.
И как состарилась она,
И как повозка тяжела,
И как в конюшне сыро,
Тоскливо и уныло.
О, Мельпомена, дай мне сил!
И Терпсихора, дай мне сил!
О старой лошади пою
За тяжкий труд ей воздаю.
Итак, начну:
– Но неужели же меня нельзя никому полюбить, а? – допытывался Рубероид. – Нехай не за мою броскую внешность, но за мой богатый внутренний мир, за мою душу?
– ...А Хряка я не одобряю,– сурово качал головой Бана. – Нет, не одобряю... Ты пей, пей сколько твоей душе влезет, но ум не теряй!
– Мальчики! Закругляйтесь! – крикнула Томочка.– Ресторан закрыт!
– ...Короче, дело было так. Лысый, Сека, Нос, Хряк... Ну и прочие деловые чуваки... Они там бухали. А потом пошли выпить пивка... А тут как раз мимо проходил Трали-вали. Н-ну, они и дали ему по балде. Взяли у него что-то рупь с мелочью, им как раз не хватало. Короче: Трали-вали очухался и побежал к своим. Подвалило шобло... Начался разбор...Короче: шобло Трали-вали начало месить шобло Хряка. Тут Хряк заскакивает в хлебный магазин, хватает нож с прилавка... а тут как раз и шел тот парень. Н-ну, Хряк, не разобравшись по уму, что к чему, и всадил ему нож в живот, а потом еще пырнул и в сердце…
– Так неужели же я и в самом деле такое пугало? Скажи, Сережа, милый? Ты же отличный парень! Без булды.
– Ведь мы сейчас с тобой бухнули, верно? Это же факт. Твердо установленный факт. Но мы же с тобой не хватаемся за ножи? А почему? А-а? Вот в чем вопрос! По-че-му? А потому, что мы – головы не теряем. Выпили – и ша. По норам. Верно? Лично я так трактую. Не знаю как ты – а я так трактую: выпили – и ша, по норам. У меня, лично, такое понятие. Не знаю как у тебя – а у меня такое понятие: ты пей! Пей, хоть залейся – никто же тебе не запрещает! Сейчас все пьют: и профессора, и работяги, не пьют лишь телеграфные столбы... у них того, чашечки книзу... А так – все потребляют... Но только они – заметь себе это, и заруби на носу – только они, того, коньяки лакают, н-ну, а мы с тобой – бормотуху... эт-то, надеюсь тебе понятно?
Томка уже в который раз постукивает ножом по прилавку:
– Мальчики, закругляйтесь!
– Короче, взяли мы поллитра,– сказал Бана. – Глядим, мало. Добавили еще. Ни в голове ни в ... Взяли еще литруху...
– Сережа, милый! А мне, признаться, больше нравятся полные женщины такого типа, как твоя жена...
– В нашем литературном болоте разрешено только квакать!
– Короче. Ты, я вижу, не плохой пацанчик... И я, между прочим, тоже деловой чувак... Мы оба – солидные мужчины. Ну и все, ша. Кончили об этом. Да-а. Я, между прочим, не люблю болтать лишнего... И ты не любишь, как я понял. Мы с тобой не болтунишки, верно? Выпили – и ша. По норам! Ну и все. И кончили базар на эту тему... А теперь слушай, чо я скажу... только слушай внимательно... Не упусти нить...
–... И вот приходишь ты домой и говоришь жене, как другу,– плел пьяные словеса Таежный Волк,– что вот, мол, так и так, я только что бодал в кустах Наташку. Ну, и начни раскрывать перед ней свою душу. Что, поймет она тебя? Не ос-судит?
– Ты будь человеком, понял? И тогда люди тоже будут к тебе относиться! Всегда будь человеком. Все-гда! При любых обстоятельствах. Это – прежде всего. Ну, а если нужно дать кому-нибудь по черепку – пожалуйста! Всегда пожалуйста! Нема базару. Ты только покажи мне того негодяя, который посмел тебя тронуть! И все. Раз-два,– Бана помахал рукой над поднятым кулаком,– и нету! И все! В пыль разотру. И по ветру пушу. И скажу, что так и було!
Томочка ходит по залу между столиков, выпроваживая поздних клиентов.
Бана манит к себе скрюченным пальцем Петра:
– Так ты понял, к кому следует обращаться, если надо выписать кому-то по балде?
Томочка приближается к столику наших друзей:
– Хватит целоваться. Освобождайте помещение.
– Ты, коза,– отвечает ей Волк с надменным видом. – Налей-ка еще вина моему другу! Это – мой лучший друг!
Он опускает руку на плечо Рубероида.
– Человек сложной судьбы,– скромно рекомендуется Рубероид. – М-мамочкой клянусь!
– А Анну Гавриловну я ув-важаю!
Глава одиннадцатая.
ВЫЯСНЕНИЕ ОТНОШЕНИЙ
Петр шагал впереди. За ним двигалась вся остальная братия. Томка с ключами замыкала шествие.
Высоко в небесах раскачивались звезды, и Петру почудилось, что они смеются над ним из Вечности. Он задрал голову и пригрозил им кулаком: «Смеетесь, сволочи?» Таежный Волк и Рубероид, следуя за ним в обнимку с блаженными пьяными рожами, тоже подняли головы, зацепились за чье-то тело и упали. С трудом поднившись на ноги, друзья увидели распростертое на земле тело Рюмочки.tc "Высоко в небесах раскачивались звезды, и Петру почудилось, что они смеются над ним из Вечности. Он задрал голову и пригрозил им кулаком\: «Смеетесь, сволочи?» Таежный Волк и Рубероид, следуя за ним в обнимку с блаженными пьяными рожами, тоже подняли головы, зацепились за чье-то тело и упали. С трудом поднившись на ноги, друзья увидели распростертое на земле тело Рюмочки."
– На, змея! На! Получай! – злобно вскричал Таежный Волк, пиная носками модных тупорылых туфель безжизненное тело пьяной.
– П-палучай! В н-натуре... – вторил ему милый друг, кружа над падшей женщиной, как черный ворон, но впрочем, так и не сумевший попасть в нее ногой.
Петр умиленно воздел руки к небу:
– Тише! Ради бога, тише! Не тревожьте ее! Ведь она так сладко спит!
А Томка, запирая дверь, сказала:
– Она каждый божий день здесь валяется. Уже и милиция ее не берет.
Что было потом?
Сказать, что друзья больше не помнили ничего, было бы неверно.
Петр смутно припоминал, как толковал с Баной о чем-то весьма умном и возвышенном, и глухо намекал ему о своем высшем предназначении. И Бана уверял Петра, что он прекрасно его понимет, так как «шарики у него в голове крутятся, и котелок варит». При этом он высказывался в том смысле, что пить (и эта мысль проходила во всех его рассуждениях красной нитью) – можно! И даже – нужно! Но только с умом.
Керя повествовал Рубероиду о своей нелегкой судьбе и убеждал своего собеседника в том, что хуже его змеюки уже ни у кого нету. И Рубероид признавался своему милому другу, что ему больше нравятся полные женщины, и горько сожалел о том, что они его не любят. Он сетовал на то, что у него одно плечо выше другого и «морда кирпича просит». Не смотря на это, ему все же хотелось, чтобы в него влюбилась принцесса.
Время от времени новоиспеченные друзья останавливались, дабы пожать друг другу руки. Они обнимались, и милый друг осыпал лобзаниями Волка, и Волк вытирал потной ладонью обслюнявленные щеки.
Ноги Рубероида выписывали замысловатые кренделя, и он все чаще порывался прилечь отдохнуть где-нибудь под забором, а Бана, двигавшийся вслед за ним по весьма сложным траекториям, грозно покрикивал на него: «Всатавай, пьяная рожа, или в рог замочу!»
А потом Бана и Руберод куда-то откололись. Петр продолжал толковать о предметах возвышенных, вечных, таких как любовь, женская верность и крушение наивных юношеских иллюзий в этой мерзкой комедии под названием человеческая жизнь. Он пытался объяснить Таежному Волку, как нелегко быть молодым непризнанным художником, обремененным женой и детьми, в условиях нашей гнусной действительности; он обнажал перед другом самые сокровенные тайники своей души. Но, к сожалению, Керя оказался не в состоянии поддержать такой умной утонченной беседы. Или, на худой конец, хотя бы почтительно внимать тому, что ему трактуют люди более высокого полета. Вместо этого он лишь радостно потирал руки и пошло гоготал, как надутый гусак
Чего он гогочет, эта дубина, эта мелкая самодовольная козявка? И чего ради он, Петр, распинается перед этим чурбаном?
Таежный Волк вдруг стал ему как-то особенно противен. Каждая складка его одежды, каждое его движение – все в нем стало вызывать отвращение.
Как-то сами собой стали оживать в памяти, казалось, совершенно забытые эпизоды из их детства. Ему вдруг вспомнилось, как однажды он с папой Шульцем поехал на рыбалку в отцовской лодке. И пока он, Петр, таскал в лодку весла, якорь и прочие снасти, Волк сидел в ней, как Красная Шапочка, ожидая, когда Петр все перенесет. А когда они наловили рыбы, и солнце поднялось уже высоко, Петр предложил Кере искупаться, но тот отказался. Разумеется, Петр искупался и сам, дело было не в том: главное, чувства локтя, чувства товарищества в Кере не было. Он так и остался сидеть в лодке, как мумия, даже штанов и рубахи не снял. Чуть позже, Петр пригласил папу Шульца пообедать, но Шульц заявил, что он, видите ли не хочет, а сам, спустя некоторое время, развернул свой сидор и стал уминать его в гордом одиночестве.
В детские годы Петр почему-то не придал этому слишком большого значения, но сейчас такое жлобское поведение приятеля вдруг начало ужасно оскорблять его. С какой-то пронзительной ясностью Петр увидел (казалось, некая пелена спала у него с глаз), что его приятель глуп, упрям и эгоистичен. У Таежного Волка была мелкая, пошлая натура. Он не был способен пожертвовать собой ради друга. У него никогда не бывало высоких духовных запросов. Волк не умел ценить прекрасное. Он не мог восторгаться стихами, не понимал изящества полевого цветка и прелести осенних дождей.
Таежный Волк был туп и груб, как полено. И Петру захотелось сказать ему об этом, сказать напрямик, по-товарищески, чтобы он смог, наконец, взглянуть на себя трезвыми объективными глазами.
И Петр стал объяснять Таежному Волку, как он глуп, мелочен и эгоистичен; что он – слепой червяк, тупое жвачное животное, которое и само не знает, зачем живет на белом свете...
Но Таежный Волк ничего не понял и только озлился. (Да и чего еще было ожидать от такого надутого гусака?)
– Ты всегда, всегда был тупым эгоистом,– горячо доказывал товарищу Петр. – Ты всегда жил только для себя, а на друзей тебе было наплевать!
– А ты? Ты для кого жил, га? – спорил Волк? – Тоже мне, великая цаца!
– Я, по крайней мере, всегда стремился жить для других, а ты никогда не стремился. Водки выпил, брюхо набил – и доволен. Ты ничтожный, мелкий человек!
– А ты? Ты – крупный?
– Да! Я – крупный!
– Оно и видно...
Петру вдруг захотелось как-то уязвить эту самодовольную козявку.
– Ко-зел! – презрительно сказал он. – Козел в подтяжках!
– Что-о? – грозным тоном переспросил Таежный Волк.
– Что слышал.
– А ну, повтори-и…
– Козел в малиновых подтяжках!
– Смотри, Петек, допрыгаешься… – предостерег Волк.
– Да ну!
– Я не шучу.
– Да ну не может быть! – развеселился Воробьев. – И что ж ты сделаешь? А? Интересно знать.
– А вот потом увидишь...
– И что ж такого я увижу?
– Потом узнаешь,– сказал Волк, гневно насупившись.
– Ой-ой, как страшно! Ну, ты и напугал меня, старик... Я просто весь трясусь от страха.
– Ты меня еще плохо знаешь,– снова предостерег Керя. – И мой тебе совет. Лучше отцепись подобру-поздорову. А не то хуже будет.
– Ась? – Петр приставил руку к уху. – Не слышу. Ты, кажется, что-то там вякаешь?
– Да, вякаю!
– Ка-зел... – с глубоким презрением сказал Петр. – Ну, ты, козлина... Ты зачем нацепил эти дурацкие подтяжки, а?
– Да пошел ты!
– И как такие козлы ва-абще рождаются на белый свет? – лишь подивился Петр. – Ты можешь объяснить мне этот феномен природы?
– На,– Керя показал Петру дулю.
– А знаешь,– со снисходительной улыбкой заметил ему на это Петр,– у тебя очень красивый выпуклый лоб. Тебе никто не говорил об этом?
– И что дальше?
– А то, что по такому лобешнику мне будет очень трудно промахнуться. А у меня кулак,– Петр сунул Кере кулак под нос,– вот, понюхай, чем пахнет.
– Ну, так давай! Давай! За чем же дело встало? – запальчиво вскричал Таежный Волк. – Ну, дай мне в лоб!
– Да если я тебя разочек заметелю – тебя ж потом ни один доктор не склеит,– усмехнулся Воробьев.
– Ну, хорошо! Я тебя оч-чень прошу: заметель, заметель мне разок в мой выпуклый лоб!
– Да? В самом деле?
– Ну, я тебя просто умоляю! – Таежный Волк умоляюще сложил у груди руки и, изогнувшись, подставил лоб под удар. – Ну, бей!
– Ну, что ж... раз ты так настаиваешь... Но только учти,– предупредил Петр, тыча Кере в нос кулаком,– я бью два раза. Один раз – в твой козлиный лоб. Второй – по крышке гроба.
– Отлично! – обрадованно вскричал Керя. – Это же как раз то, что мне и надо! Ну, бей же! Бей меня в мой козлиный лоб! А там поглядим...
– Что – поглядим?
– А то! Ты видишь эти руки?
– Ну, вижу,– Петр внимательно посмотрел на протянутые к его лицу руки. – И что же?
– А то! Сперва ты дашь мне в лоб,– Волк радостно загоготал. – Отлично! Но я все равно устою на ногах! А потом я схвачу тебя за горло вот этими стальными руками, брошу на землю и начну топтать ногами!
– Ой-ей! – воскликнул Петр с притворным испугом. – Да что ты говоришь? Меня – топтать ногами? Да неужели?
– Вот именно! Ха-ха-ха-ха! Тебя! Сейчас я буду топтать тебя ногами! – Волк самодовольно потирал руки. – Главное – это чтоб ты меня ударил первым. Больше мне от тебя ничего не надо. А уж там я тебе покажу кузькину мать!
– Ну, хорошо! – вскричал Петр, наливаясь гневным румянцем. – Раз ты такой деловой – давай отойдем немного в сторонку.
– Давай! – возбужденно вскричал Волк. – Давай отойдем немного в сторонку!
– И поговорим, как мужина с мужчиной!
– Вот именно! Идем! Потолкуем, как мужчина с мужчиной!
Провал в памяти. Пустота. И затем — слабое мерцание мысли: вроде бы они все петляют по каким-то улицам, подыскивая удобное местечко, где бы схлестнуться, но ни одно из них им так и не подходит. Наконец, они взбираются по крутой деревянной лестнице на высокую гору и занимают боевые позиции на краю обрыва. Здесь друзья исполняют нечто вроде ритуального танца индейского племени Ирокезов, выходящего на тропу войны. Воинственно выпятив грудь и отведя руки за спину, они наскакивают друг на друга, как петухи.
– Ну, дай же, дай мне в лоб! – доносится задиристый голос Таежного Волка. – Я тебя оч-чень прошу! Ну, что ж ты меня не ударишь?
– Козел! — презрительно отзывается Петр. – Утри сопли, козлина!
Один раз – и эта деталь особенно врезалась ему в память – Петра качнуло так сильно, что он едва не свалился с горы.
Он так и не поднял руки на Керю – все-таки это был его старинный школьный товарищ. Таежный Волк тоже не пожелал брать грех на душу и бить первым. Как ни пьяны были приятели, но что-то, светившееся в их сердцах еще с далекой детской поры, удерживало их от бессмысленной драки.
Сколько времени друзья кружили по горе, обмениваясь угрозами? Кто из них оказался благоразумней и прекратил ссору?
Следующая сценка из их похождений, удержавшаяся в памяти Петра Воробьева, была сценкой его братания с Таежным Волком.
Тускло светит луна; мутным светом горят уличные фонари. Друзья стоят у телефона-автомата. Искореженный кабель с оборванной трубкой безжизненно свисает с телефонной коробки – отсюда уже никому нельзя позвонить.
– Ты мне друг? – спрашивает Петр, крепко сжимая руку Таежного Волка.
Стр.: « Назад 1 2 3 4 5 6 Следующая »