Глава четвертая
КЕРИНА ОДИССЕЯ
Тихий летний вечер... Молодые люди стоят в темном подъезде, и захмелевшая Коза страстно тонет в жарких объятиях Волка... А потом она подняла на него затуманенные алкоголем глаза, и стыдливо созналась, что у них будет ребенок. Ошарашенный новостью, папа Шульц подавленно молчал, а его подруга предалась радужным мечтам об их грядущей супружеской жизни.
И наступил новый день. И в этот день папа Шульц не явился на свидание к своей суженой. Чудным звездным вечером он стоял на танцплощадке в компании своих верных дружков – Бабаси, Цирика и Витьки-дылды, наслаждаясь пьянящим воздухом свободы.
Был объявлен белый танец. Керя горделиво распрямил плечи, не сомневаясь в том, что будет приглашен. Он не ошибся в этом. Из толпы юрко выскользнула Ирка-коза и, с радостной улыбкой на размалеванном лице, протиснулась к своему жениху. Томно повиснув на его шее, она поплыла с ним в медленном танце под чарующие звуки лирической песенки:
Мне тебя сравнить бы надо
С песней соловьиною...
С тех пор жизнь Таежного Волка стала смахивать на скверный водевиль.
Прогуливаясь по городу, он настороженно озирался: не следует ли за ним по пятам его «возлюбленная»? Выходя из профтехучилища – зорко всматривался в щель приоткрытой двери: свободен ли путь? Не поджидает ли его невеста у чугунных ворот?
Однако и Коза была не лыком шита. Как-то раз, когда ее непутевый жених постигал в училище премудрости древнейшей профессии каменщика, в калитку его двора постучали. Вышла Керина мама. Она увидела перед собой довольно миловидную женщину в очень смелом мини-бикини, с длинными накладными ресницами и распущенными, как у феи, волосами. Ноги визитерши не отличались строгим изяществом форм, в целом же незнакомка производила впечатление большой потрепанной куклы, побывавшей уже во многих руках. Поздоровавшись, Ирка осведомилась, дома ли Сергей и, убедившись в его отсутствии, попросила разрешения войти.
И вот Коза сидит в доме своего жениха и в доверительной беседе сообщает его матери о своей горячей любви к ее сыну. Кстати, Коза не упускает упомянуть, что в самом скором времени она намерена порадовать свою будущую сваху внуком и что, ввиду этого, безусловно, очень важного обстоятельства, тянуть со свадьбой уже нельзя.
Во время того памятного разговора присутствует и бабушка. Она сидит за столом и жадно внимает каждому Иркиному слову…
Явившись домой, ничего не подозревавший Керя сел обедать. Мать стояла у стола – красивая осанистая женщина с густыми, по пояс, волосами – и печальным взглядом смотрела на сына. Рядом, с деревянной ложкой в руке, застыла бабушка. Обе женщины знали, как неблагоразумно тревожить Сергея в то время, когда он голоден. И все-таки мама не удержалась.
– Сережа,– тихо проговорила она,– а что это за... женщина сегодня к нам приходила?
Ее вопрос застал Керю врасплох.
– Какая женщина?
– Ирина. Она говорит, что у вас будет ребенок... и что вы думаете пожениться.
Керя заерзал на стуле, словно угорь на раскаленной сковороде. Похоже, он не знал, как наилучшим образом ответить матери. Низко склонясь над тарелкой, он нервно хлебал борщ. Возможно, все еще как-нибудь и утряслось бы, но тут в дело вступила бабушка.
– Развратник! – сурово пискнула она. – Вот погоди, получишь дурную болезнь – будешь без носу ходить!
Керя посмотрел на бабушку наивными голубиными глазами:
– Какую болезнь?
– А вот такую! Нашел с кем цуцили-муцили водить! Мало тебе скромных, порядочных девочек?
Они частенько не ладили. Бабушка нередко впадала в менторский тон, порицая современную молодежь за распущенность нравов и благоговейно вспоминая старые добрые времена, а Керя грубил ей в ответ. Но сейчас он не решался идти на открытый конфликт. Долгим, испепеляющим взглядом смотрел внук на бабушку, давая понять, что есть грани, которые не стоит переходить. Однако бабушку это ничуть не смутило.
– Ну, что вылупился? Бес-стыдник... Спутался с какой-то бик-сой! Тьфу!
Она смачно сплюнула.
Пожалуй, в ее голосе было чересчур много патетики. Керя резко отодвинул тарелку, вскочил и молча побежал к себе в комнату. Бабушка засеменила следом.
– Ку-да пошел? Не-го-дяй!
Она грозно затрясла ложкой. Внучок снизу, от бедра, показал ей дулю:
– На! Застрелись!
Он едва успел унести ноги, и удар ложкой пришелся уже по захлопнувшейся двери. В дверь забарабанили:
– Открой! Открой, развратник! Сейчас же открой, тебе говорят!
В пылу борьбы бабушка совершенно упустила из виду, что в комнату ведет еще один, никем не охраняемый, вход. Она толкнула дверь плечом разок-другой и, видя, что эта тактика не приносит успеха, стала таранить ее с разбега. Но силы были явно не равны. Ее великовозрастный внук стоял по ту сторону двери, подпирая ее спиной. Тем временем в другую дверь преспокойно вошла мама. Она посмотрела на сына грустными глазами и спросила:
– Сережа, что все это значит?
– Что? – раздраженно выкрикнул сын.
– Пусти, босяк! – кричала бабушка. – Пусти, тебе говорят! Спутался с какой-то лярвой! Ай-яй! Какой позор! Ах, боже мой!
– Эта женщина... Ирина... – сказала мама. – Она что, действительно беременна?
– Ну и что с того? – рассерженно ответил сын. – Что она, не имеет права забеременеть?
– От тебя?
Керя затруднился с ответом. Он слегка помедлил и, не в силах сносить печального материнского взгляда, чистосердечно признался:
– Откуда мне знать?
Удары стихли. Теперь бабушка стояла, прильнув ухом к двери.
– Эй, простофиля! – крикнула она, каким-то чудом улавливая суть разговора. – Смотри, эт-та ш-шалава обкрутит тебя вокруг пальца!
Она вновь прильнула ухом к двери. И тут до нее дошло, что можно принять и очное участие в беседе. Рысью поскакала бабушка на кухню, из кухни – в Керину спальню, а оттуда – в комнату к внуку. Увидев перед собой неприятеля, Керя понял, что путь к отступлению открыт. Не тратя времени на пустые разговоры, он открыл дверь – и был таков.
– Куда? – зарычала бабушка, грозно потрясая ложкой. – Стой! Стой! Бо-сяк!
Она повернула к дочери возбужденное лицо:
– Держи! Уходит!
И точно: Керя выскочил в коридорчик, затем в сени, в три прыжка он покрыл расстояние до калитки и вольной пташкой выпорхнул со двора. Следом высыпали женщины. Мама выскочила на улицу, а бабушка подлетела к забору. В тапках на босую ногу, в голубой майке и пузырящихся на коленях трикотажных штанах, молодой человек улепетывал из дома.
– Сережа! – закричала мама. – Ты куда? Вернись!
Словно поплавок из воды, вынырнула над забором маленькая седовласая головка.
– Вернись! – пискнула бабушка, строго постукивая ложкой по кромке забора. – Сейчас же вернись!
В тот вечер Керя порвал все отношения с Козой. Но было уже слишком поздно. Теперь в его доме постоянно плелись разговоры об Ирке и ее беременности, причем всплывали все новые и новые имена предполагаемых отцов будущего ребенка, в число которых, разумеется, вошли и все закодычные Керины дружки (Бабася, Цирик, Витька-дылда и другие). Ирка передавала через подруг, что намерена утопиться, если ее непутевый жених не исполнит своего долга, и не женится на ней. Затем стала угрожать ему судом, элементами, какими-то крутыми парнями, которые, в случае его «нечистой игры», сделают из него «отбивную котлету». Положение Кери становилось все драматичнее. Что делать? Что делать?
Умные головы посоветовали: «Тикай!»
И тогда папа Шульц сделал ответный ход – завербовался на одну из комсомольских новостроек.
Глава пятая
ТАЙНА ПЕТРА ВОРОБЬЕВА
За час с небольшим приятели переговорили на тысячу тем. Они вспомнили о некоторых старинных знакомых, потолковали о футболе, политике, инопланетянах, обсудили ошибки Гитлера во время второй мировой войны, выяснили причины гибели динозавров и цивилизации Майя, разгадали тайну Бермудского треугольника – всего и не перечтешь. И о чем бы ни взялись толковать приятели, каких бы ни касались они проблем – обо всем рассуждали с большим знанием дела, везде проявляли себя как весьма крупные знатоки в обсуждаемых областях. Скованность папы Шульца чудесным образом исчезла, и беседа друзей потекла с такой удивительной легкостью, что они даже попробовали по изъясняться на английском языке, которого не знали, и при этом прекрасно поняли друг друга! Но, уже давно подмечено, что о чем бы ни завели речь мужчины, каких бы ни касались они глобальных проблем – оканчивают они всегда одним и тем же: разговорами о женщинах. Так случилось и на сей раз. Количество водки сократилось в бутылке более чем наполовину, когда Петр сказал:
– Старик, ты знаешь, за что я тебя уважаю?
И сам ответил:
– За то, что ты тогда не женился на Ирочке.
– На какой Ирочке? – деланно удивился Таежный Волк.
– Не знаешь на какой, да? – засмеялся Петр (Губы его отяжелели, но мысль работала четко). – Обманул девочку, негодяй, а теперь не знаешь, на какой?
– Ну, ты тоже хорош гусь! – польщенно захихикал Керя. – Вспомни Кнопку!
Теперь пришел черед Петра придать своему лицу недоуменное выражение.
– Какую? Натку, что ль?
– А то какую еще? – просиял папа Шульц. – Вспомни, как ты делал ей лялю на день рождения у Паровоза!
– Тсс... – зашипел Петр. – В этом доме и стены имеют уши!
– А ты мне ушами зубы не заговаривай! – радостно загоготал Волк. – Боишься, чтобы жена не узнала?
– Да не ори ты! Вот балда! – Петр метнул настороженный взгляд на приоткрытую дверь и продолжал, таинственно понизив голос. – Кстати, на днях я ее встретил...
– Ну ...и?
На лице Таежного Волка – живейшая заинтересованность.
– И вот тебе пример тому, Сережа, как из милых застенчивых девушек вырастают большие гадкие самки.
Керя с улыбкой оттопырил блестящую нижнюю губу.
– Ты помнишь, какой Натка была куколкой?
– А как же! – сказал Керя. – У нас за ней все пацаны в классе стреляли!
– Кроме меня,– возразил Петр.
– И кроме меня,– сказал Таежный Волк.
– Ну, нет. Ты-то как раз за ней и гонял,– усмехнулся Петр. – Не надо нам тут втирать очки.
– Да я в ее сторону и не глядел! – возмущенно сказал Керя. – Мне же всегда нравилась только Танька Рутченко, ты сам знаешь!
– Ну, Танька Танькой, а Кнопка – это совсем другой компот – Петр с понимающей улыбкой выставил руку ладонью вперед. – Так что давай не будем играть в кошки-мышки... Так вот, встретил я ее на днях у базарчика. Взяли мы огнетушитель с солнечным ударом и двинули к забаловской церкви. Знаешь, в ту степь, где у забора кустики растут?
Лицо Таежного Волка расплылось в блаженной улыбке:
– А как же! Мы там с Козой-дерезой только и паслись!
– Так вот... Засосали мы винища... Стоим, калякаем... Гляжу: Натка совсем ошизела – то смеется, то плачет, как истеричка. Просто тяжело на нее смотреть. Видно, что-то у нее не сладилось в жизни. А сама – ну такая худющая стала! Как мартовская кошка! Ты помнишь, старина, какие у нее были ножки? Стройные, ровные, как бутылочки из-под шампанского. А теперь такие тонкие стали...
– Так ты, наверное, ее... – хихикнул Керя, делая недвусмысленный жест руками. – А? Хе-хе?
– А як же? – Петр горделиво выпятил грудь. – Я своего шанса не упущу! Но ты пойми, старина, тут же, в кустах… Да если бы мне кто-то раньше сказал, что наша Кнопочка до этого дойдет – я б ни за что не поверил. Но, как говорится, сам убедился.
– А жена не узнала?
Балбес Керя, задавая этот вопрос, даже не счел нужным понизить голос. Петр воровато оглянулся.
– Она и не подозревает... Да и чего ради я должен хранить верность этой иссохшей козе? Что у меня от этого, аппетит прибавится?
Приятель глуповато хихикнул:
– Все верно! Бабы – они на то и существуют. Какая от них еще может быть польза? А никакой.
– Да погоди ты... Вот давай разберемся... Жена,– Петр приставил кончики пальцев к груди. – Это для меня святое... Как пионерский галстук! Хранительница очага... Мать моих детей... И всякое такое. Так?
– Ну, так,– сказал Таежнный Волк.
– А теперь давай зайдем к этому вопросу с другого угла.
– Давай.
– Давай поглядим на эту проблему в более широком аспекте. Ведь я – молодой здоровый мужчина в расцвете сил! Верно?
– Верно.
– Творческих и физических сил,– особо подчеркнул Петр, с многозначительным видом приподнимая палец. – Не урод? Не калека?
– Нет.
– Сахарным диабетом я, кажется, не страдаю?
– Да, вроде бы, пока что не страдаешь.
– А как у меня насчет сердца, легких, печени?
– Я думаю, что все в ажуре.
– А шо ты думаешь по поводу моей селезенки? – Воробьев пытливо посмотрел на друга.
– Да иди ты к бесу со своей селезенкой! Что я тебе, доктор, что ли?
– Все органы в моем теле функционируют нормально! – объявил Петр. – Как у космонавта! И, могу тебя заверить, я – не импотент!
Керя усмехнулся:
– С чем тебя и поздравляю.
– Наоборот! Совсем наоборот! Во мне клокочет энергия, старина! Избыток энергии! Едва подходит вечер – я начинаю метаться по квартире, как тигр в клетке! Ты же мужик, должен меня понять. Знаешь, как иной раз хочется вырваться из дому, заскочить на танцульки, подцепить какую-нибудь задастую шмару...
Таежный Волк кивнул в знак того, что это чувство ему отлично известно.
– А я лишен этой возможности,– горестно сообщил Петр. – Моя молодость гибнет в четырех стенах. Пойми, старина, есть звери, которые прекрасно живут в клетках, но есть и такие, что умирают. И тут уж ничего не попишешь: как видно, я из тех зверей, что гибнут в неволе...
– А я, по-твоему, из каких зверей, а? – спросил Волк. – Из тех же зверей, что и ты!
– Не спорю. И все-таки ты – это совсем не то, что я. А я – это совсем не то, что ты. Согласен?
Скрипя сердце, папа Шульц был вынужден признать справедливость этого аргумента.
Склонив голову набок, он с чрезвычайно умным видом выпятил нижнюю губу. Мужчины помолчали – веско, с большим значением, как два великих мудреца. Оба ясно сознавали, что разговор шел сложный, умственный, обстоятельный... Сугубо мужской разговор...
Петр привстал и протянул другу через стол свою мужественную руку. Таежный Волк, в свою очередь, также привстал и протянул свою мужественную длань Петру. Мужчины с большим чувством обменялись крепким рукопожатием. Они поглядели в лицо друг другу хмельными преданными глазами. И вновь опустились на стулья.
– У каждого из нас – своя индивидуальная рожа,– сказал Петр.– Вот в чем вся суть!
– Вот именно,– подтвердил Таежный Волк. – В этом – вся суть.
– Суть всей этой нашей комедии, всего этого гнусного фарса под названием человеческая жизнь! Согласен ты с этим?
Таежный Волк задумчиво оттопырил нижнюю губу. Затем плотно сжал губы. Его чело прорезала глубокая борозда.
– По-моему, это очень сложный вопрос... – Причмокнул Волк. – Тут без сто грамм не обойтись.
Он важно качнул головой. Петр с каким-то даже отчаянием взмахнул рукой:
– Наливай!
Последующие полчаса беседа протекала в таком же глубоком, высокосодержательном русле. Стрелки часов показывали без четверти семь, когда Петр, наконец, сказал:
– Старик... а можно, я задам тебе один вопрос?
– Давай,– разрешил Волк.
Петр поднял на старого товарища испытующий взгляд.
– Старик, а ты не скажешь мне, зачем мы с тобой живем на этом шарике?
Керя заметил, что эта тема требует еще, как минимум, бутылку водки.
– Чтобы ходить на работу, и отдавать зарплату жене? – намекнул ему Петр. – Ведь должен же человек иметь какую-то цель в жизни?
– Ну.
– Баранки гну! Вот ты – имеешь цель в жизни?
– Я-то? Гмм... К-ха! – Волк кашлянул в кулак.
– А я имею! – торжественным басом возвестил Петр.
Они помолчали. Сказать – или не сказать? – промелькнуло у него в голове.
– Старик… – вновь осторожно начал Петр.
– Ну?
– А хочешь, я открою тебе свою душу?
– Вали.
– Сереня, только это строго между нами...
– Могила!
– Ты понимаеш, старина,– на всякий случай предупредил Петр. – Это – сугубо личное, можно даже сказать, сокровенное. Мне не хотелось бы, чтобы об этом трезвонили на всех перекрестках.
– Считай, что уже умерло! – заверил Волк, прижимая ладонь к сердцу. – Вот тут – похоронено и забыто. И травкой поросло. На веки веков!
– Ну, хорошо. Только учти: сие – тайна великая есть!
– И ты прекрасно знаешь, как я умею хранить чужие тайны, – вставил Керя с глуповатой улыбкой.
– Ладно. Говорю тебе, как своему самому лучшему другу... Сереня, я... я... – Петр запнулся и покраснел,– пишу стихи!
Глава шестая
СПИРТ – СЕРЬЕЗНЫЙ ТОВАРИЩ
– Стихи?
Вот это номер! Папа Щульц оторопело посмотрел на друга.
– Да, стихи! И, между нами, девочками, говоря,– довольно-таки недурные стихи. Моя «Баллада о лошади» – это жемчужина современной поэзии.
– Иди ты!
– Сереня, но только это – строго между нами!
Петр поднялся из-за стола. Он пошатнулся. Покашлял в кулак.
– Вот, слушай.
Поэт театральным жестом взметнул руку к потолку и стал декламировать тягучим напевным басом:
Лошадь в стойле стояла
Сено жевала, фырчала,
Лениво хвостом мотыляла
И тихо о чем-то вздыхала...
Тускло впалый бок отсвечивал...
Морда лошадиная скалилась жалобно.
Глаза смотрели по-человечьи,
С грустью собачьей...
А зубы, длинные и желтые,
Обнажались в ее старческом рту,
Когда лошадь задумчиво
Приподнимала верхнюю губу...
И уши, такие чуткие,
Торчали из ее головы.
И было в них что-то трогательное.
Но что? Не знаю… Увы!
А хвост мотался из стороны в сторону,
Гоняя жужжащих мух.
И лошадь сипела и дергалась,
Не в силах сносить адских мук.
Она одиноко стояла
На земляном полу,
И даже не подозревала,
Что жизнь ее катится к концу
То была больная лошадь,
Простуженная на ветру.
То была старая лошадь,
Проснувшаяся поутру...
Той длинной осенней ночью,
Была лошаденка чуть жива.
У нее болели зубы,
И левая задняя нога...
И ноздри шевелились так жалобно
На ее мокром носу,
Когда лошадь стонала
От острой боли в левом боку...
А мухи кружили, кружили
И лезли под рыжий хвост!
И было ей больно и горесто
И было обидно до слез!
Зачем, ах, зачем жизнь прожита?
Вот в чем общелошадиный вопрос!
Затем, чтоб таскать повозки,
Иль в стойле жевать овес?
Уж утро встает над конюшнею...
Бледный брежжит рассвет.
Новый день занимается,
А сил для работы уж нет...
И лошадь веки смежила,
Поплыла в сверкающий мир.
Она, молодая, красивая,
Стоит на лугу средь кобыл!
– Ну, и так далее,– сказал Петр. – Всего 12 песен! Ну, чо скажешь?
– Почти как у Пушкина,– определил Керя.
Петр покраснел от удовольствия.
– И тебя уже где-то печатали? – брякнул Керя.
Лицо поэта болезненно перекосилось, словно у него вдруг заболел зуб:
– Пока что нет.
– Но ты уже пытался где-нибудь тиснуться?
Друг обречено махнул рукой:
– А... дохлый номер! Ходил тут к одним...
– И чо?
– А чо... Сидят в своем болоте и дуются от важности...
Он потянулся к бутылке, но увидел, что она пуста.
– Ты понимаешь, старина... весь фокус-покус в том, что им не нужны таланты!
– То есть как это? – Керя был до крайности удивлен.
Петр только улыбнулся его наивности:
– А так! Талант должен ниспровергать авторитеты! Он должен петь чистым звонким голосом. Как соловей! А кому это понравится, если ты вдруг запоешь, как соловей? Рутинерам, которые, не имея в груди искры божьей, рабски копируют отжившие формы?
Он с ядовитым смешком помахал пальцем:
– Э, нет! (Керя заметил, как у друга нервно дернулась щека). В нашем литературном болоте разрешено только квакать. Причем, как можно тише и противней. Иначе – сожрут!
– Так, так... – Керя задумчиво почесал затылок. – Выходит, тебе не удалось протолкнуться?
– А как? – возбужденно вскричал Петр. – Скажи мне, Серый, как? Ведь для того, чтобы засветиться, я должен написать что-нибудь серое и бездарное. Причем, по строго установленному шаблону! И затем получить одобрямс от нашего главного болотного кулика. А без его одобрямса – ни-ни! А я... – Петр застучал пальцами по груди,– я, волей Божею, поэт! Они же меня за версту чуют!
– Ну, а в журналы? Ты не пробовал посылать?
– Да, пробовал пару раз...
– И чо?
– А чо... И они меня тоже посылали... Так вежливо, знаешь, на фирменных бланках... Мол, ваше произведение, к сожалению, незрело... Советуем побольше читать Пушкина, Некрасова... А я не Пушкин и не Некрасов! Я – Петр Васильевич Воробьев! Можешь ты это догнать?
– Могу,– Керя кивнул с важным видом.
– Эх, старина... – простонал Петр. – Ты знаешь, иной раз так хочется взять в руки такой большущий валун и кинуть его в наше стоячее болото! Да так, чтоб брызги поднялись аж до небес!
Он помолчал, ероша волосы.
– Ведь как мы живем, а? Скажи, как? Утром встал, точно робот, и погнал на работу. Пришел с работы, поцапался с женой и лег спать. А утром вскочил – и снова погнал по кругу. И так изо дня в день! Изо дня в день! А ведь для того, чтобы жить полнокровной, насыщенной жизнью, нужны свобода, свежие впечатления, общение с интересными людьми... А где у нас все это? Где? Ну, вот забалабасили мы с тобой полкило водяры и сидим, калякаем... Ты смотришь на мою пьяную рожу, а я – на твою. Вот тебе и общение с интересными людьми, и свежие впечатления ... Да посади в наше болото Пушкина с Байроном – они же и не пикнут!
– Ну, а жена? – вдруг бухнул Волк.
– Чо жена?
– Ну, как она? Буром не прет? Ведь поэт в семье,– рассудительно заметил Таежный Волк,– такому, знаешь, тоже не позавидуешь...
– Э... чо с нее взять... – досадливый взмах руки. – Говорит, для того, чтобы выйти на чистую воду, надо садиться за весла и грести, а не бока на диване отдавливать. Как будто писать стихи – это картошку копать!
Поэт в раздражении поднялся из-за стола. На кухне зазвенел его набатный голос:
Мой звездный час —
В хитросплетенье слов.
Моя дорога
Стелется туманом...
Иду по ней –
За поворотом поворот,
Роняет месяц слезы
По карманам...
– Твои?
– Мои... – Петр усмехнулся той особенной усмешкой, которой могут усмехаться лишь непризнанные гении. – А ты говоришь: Пушкин, Есенин... А я, Петр Васильевич Воробьев… А, короче!
Поэт, в сердцах махнув рукой, направился к буфету.
– Тут у меня в загашнике где-то был цуцик,– пояснил Петр, погруженный в свои невеселые думы. – Сейчас мы его с тобой по такому поводу треснем!
Он взял с полочки двухсотграммовую бутылочку для детского питания. В ней было граммов сто светлой жидкости.
– Ты понимаешь, старина, – сказал Петр, задумчиво помахивая у груди «цуциком»,– к поэту нельзя подходить с обычной меркой. Это – люди особого склада души...
С этими словами он откупорил бутылочку и разлил ее содержимое в стаканы.
– Поэт все время на гранях. Он может радоваться, словно дитя, любому пустяку: солнечному зайчику или полевому цветку, например... и в тоже время страдать из-за таких мелочей, которым простой человек не придаст никакого значения.
Тут Петр подошел к крану и набрал воды в кружку.
– Поэт – это особое, тонко ранимое существо,– ставя кружку на стол, пояснил Петр. – Он может тебе улыбаться – а внутренне переживать мировые катаклизмы...
Друг бросил жадный взгляд на стаканы.
– А это чо?
– Спирт.
Керя взял кружку с водой.
– Поэт живет в своем, особенном мире... – вновь начал Петр и вдруг вскричал, накрывая стакан приятеля ладонью. – Тпрру, старина! Ты чо делаешь?
– Разбавляю водой,– недоуменно сказал папа Шульц. – А чо?
– Зачем?
– Так ведь пожечь можно все внутри!
– Никогда не пожжешь! – убежденно сказал Петр. – Надо только уметь грамотно пить.
– А я как пью?
– Как дилетант.
И Петр, отвлекшись от высоких разговоров о литературе, стал пояснять приятелю, как следует пить спирт:
– Смотри: сперва берешь в рот небольшой глоток воды. Потом делаешь что? А? Вопрос на засыпку: вдох – или выдох?
– Вдох, конечно,– сказал папа Шульц.
– Ха-ха! Мальчишка! Как ты безграмотно пьешь! Вот что значит голая практика без серьезной теоретической подготовки! Выдох! Запомни это, и заруби на всю жизнь на своем сизом носу! Это – азы, которые обязан знать каждый уважающий себя интеллигент. Затем, не дыша, пьешь спирт. Вода идет первой и смачивает тебе кишки, так что обжечься практически невозможно. Но не дай тебе бог хапануть в этот момент воздуха! Тогда все! Ты пропал! Затем, не дыша, делаешь еще один глоточек воды. И все, можешь дышать.
Он взял в одну руку стакан со спиртом, а в другую – кружку с водой.
– Меня, кстати, этой методе один исключительно компетентный в этих областях мужик научил,– пояснил Петр.– Жаль только, что рано загнулся... Прикидываешь, день чувака на работе нет, другой, третий.. Приходят к нему с работы домой – а он один жил, жинка с детьми от него ушла – а он тю-тю, уже посинел...
– Ну, что ж, все там будем,– филосовски изрек Волк.
– Вот именно,– сказал Петр. – И гении, и графоманы... Никого не минет чаша сия!
Он поднял стакан с добродушной улыбкой:
– Смотри и учись, сынок, пока я живой!
Пил Петр намеренно не спеша, акцентируя внимание друга на узловых моментах своей методы. Получив наглядный урок, выпил спирт и папа Шульц.
– Ну как?
– Нормал!
– Вот видишь. Такое ощущение, словно ты испил живой водицы… А пить эту разбавленную муть... Фи! Это как же надо себя не уважать...
До сих пор все шло как по маслу: Петр облегчал душу перед своим старинным другом; друг, в свою очередь, обнажал душу перед Петром; за столом царила атмосфера полнейшего взаимопонимания.
Приятели чувствовали необыкновенный прилив сил; никогда, никогда еще им не было так хорошо, никогда мысли их не работали с такой удивительной ясностью – прямо берись за перо и пиши роман!
Однако Настя, сидя в своей комнате, уже давно почуяла неладное. Таежный Волк не внушал ей доверия. Ей были не по душе его воровато бегающие глазки, его крикливые брючки с подтяжками и самодовольный хохот. Меньше всего ей хотелось бы видеть своего безвольного мужа в компании с таким человеком.
«Неужели он снова напьется?» – с тревогой думала она, отчетливо слыша сквозь тонкие, неплотно закрытые двери громкие разлагольствования захмелевших мужчин.– И опять выкинет какое-нибудь непристойное коленце? А давно ли он стоял перед ней на коленях и слезно клялся, что это – в последний раз?»
– …Лично я ни на какие коньяки не променяю,– ораторствовал на кухне Петр.– А уж тем более на бормотуху. Та действует предательски, как неверная жена: обволакивает, обволакивает – так что толком и не поймешь, когда ты выпал в осадок. Наутро голова – как чушка, а морда словно отлита из бронзы. А спирт – эт-та серьезный товарищ. Этот сразу по голове, как обухом – бабах – и ты в офсайде!
Похоже, самые нахудшие ее опасения начинали сбываться...
Вскоре Петр принес на кухню гитару. Взяв несколько вступительных аккордов, он с надрывом запел:
Я к ногам твоим припал, милая моя.
Я любви твоей искал,милая моя
Ты ж меня не пощадила, милая моя
Сердце нежное разбила, милая моя.
По ковру ступили ножки, милая моя.
В кровь изранила ты ножки, милая моя.
Гибкий стан к ковру склоняет, милая моя.
И осколки собирает, милая моя.
Но не склеить уж осколков, милая моя.
Сердца нежного осколков, милая моя.
И заплакала так горько, милая моя!
Утри слезы, моя зорька, милая моя.
Друга нежного прости ты, милая моя.
И впредь ножки береги ты, милая моя.