Глава первая

НЕЖДАННЫЙ ГОСТЬ

Косые лучи вечернего солнца вливались в окна одной из квартир, освещая мирную картину. Стройная молодая женщина сидела на диване и читала детям книгу. Доброе, усталое лицо Насти – ибо так звали нашу героиню – светилось любовью и лаской. Ее дети, Гриша и Катенька, взобрались на диван и, прижавшись к матери, с интересом слушали сказку. Пятилетний Гриша в волнении сосал палец. Заметив это, Настя прикрикнула на сына:

– Вынь палец изо рта!

Она хотела выглядеть при этом строгой, однако голос ее прозвучал чересчур мягко. Сын, прекрасно видя, что этот окрик нужен маме лишь затем, чтобы играть перед ним свою роль взрослой (а на самом деле она – самая лучшая, самая добрая и нежная мама на всем свете) как ни в чем ни бывало, продолжал посасывать палец.

– Гриша, кому я сказала! – строго сказала Настя. – Ты что же, боишься, что серый волк хрюшек съест?

Мальчик исподлобья метнул на маму простодушный взгляд.

– Ай-яй-яй! – покачала головой Настя. – И не стыдно тебе? Такой большой парень – и боишься? Вот как раз таких трусливых парней, что пальцы сосут, серые волки и едят,

– И нет, – надув тубы, возразил сын.

– Едят, едят! – сказала мама, лукаво поблескивая добрыми карими глазами. – Они же видят, что мальчик сосет палец, и думают, что это свинка. Вот ты пососи его еще немного – и точно хрюкать начнешь. Встанешь утром и вместо «Здравствуйте» скажешь: «Хрю-хрю!»

– Хрю-хрю! – хрюкнул мальчик и залился чистым, как хрустальный колокольчик, смехом. – Мама, ты сказала: «Хрю-хрю?» Я свинка!

– И я свинка! Я тозе свинка! – тоненьким восторженным голоском пискнула трехлетняя Катенька.

– Хрю-хрю! Хрю-хрю! – притоптывая и визжа от удовольствия, закричал сын.

Он слез с дивана и, опустившись на колени, пополз по полу. Следом за братцем, смешно растопырив косолапые ножки, поползла и Катенька. Она уткнулась головой в теплые мамины ноги. Вдвоем дети умудрились наделать столько шума, они так хрюкали, фыркали и визжали, как будто в комнате и впрямь обитало целое стадо поросят.

Глядя на оживленные, цветущие лица детей, рассмеялась и мама. В этот момент раздалось мелодичное пение звонка.

– Петя! Пойди глянь, кто там! – крикнула Настя.

В смежной комнате жалобно заныли пружины дивана.

– Петя, – удивленно сказала Настя,– ты что же, не слышишь?

– А почему именно Петя? – донесся густой ворчливый бас. – Вечно все Петя! Уже без Пети и шагу ступить нельзя!

Βновь страдальчески запели пружины, и затем в комнату вошел молодой человек с взлохмаченной шевелюрой. На нем были спортивные синие брюки; концы клетчатой рубахи с короткими рукавами схвачены у пупка узлом. В клиновидном вырезе рубахи обнажена могучая грудь, покрытая курчавыми волосами.

– Давай не бурчи,– сказала Настя мужу. – Ты же видишь, что я читаю детям сказки?

– А я... по-твоему, что делаю? – сказал, лениво потягиваясь и зевая, Петр. – Пироги, что ль, пеку?

Он швырнул на стол газету, с которой вошел в комнату, и незлобиво проворчал:

– Дожились! Уже и с центральной прессой ознакомиться не имеешь права? Да, сына?

Отец ласково черканул ребенка ладонью по затылку и вразвалочку направился в прихожую. Через минуту раздался его радостно возбужденный голос:

– Настя! Настенька! Иди сюда!

Настя вышла в прихожую и увидела, что у порога их квартиры стоит какой-то человек. Тонкое, с мутными глазами лицо незнакомца окаймлялось рамкой длинных прилизанных волос. В сочетании с впалой грудью и немного сутулой спиной это придавало ему некоторое сходство с гориллой. Одет он был в полосатые расклешенные брюки и светлую тенниску. От плеч к поясу брюк спускались тоненькие щеголеватые подтяжки.

– Ах ты, бродяга! – хохотнул Петр, похлопывая незнакомца по тонкой шее. – Хор-рош гусь, нечего сказать!

Незнакомец робко переступил с ноги на ногу. Он озирался по сторонам с таким видом, как будто опасался, нет ли рядом свирепой собаки. Одна рука нежданного гостя была спрятана за спину, другой же он озабоченно скреб по стыдливо опущенной голове.

– Нет, вы только взгляните на этого карася! – радостно рассмеялся Петр. – Настя, знаешь, кто это? Это же Керя!

Жена, однако, не проявила бурной радости при этом известии. Петр церемонно отступил шаг назад:

– Честь имею представить: мой школьный товарищ, папа Шульц! Он же, Серега Кенарев, для друзей просто Керя. Ныне – дальневосточный волк, мужественный покоритель дикой тайги, можно даже сказать, Дерсу Узалу нашего времени.

Осыпаемый столь лестными комплиментами, покоритель тайги сопел носом и глухо покашливал. Настя с вежливой улыбкой протянула гостю руку:

– Очень приятно.

«Покоритель тайги» несмело пожал ее узкую теплую ладонь.

– Моя многоуважаемая супруга! – воскликнул Петр, скрепляя их рукопожатие блистательной белозубой улыбкой. – Настасья Федоровна Воробьева, мать двоих детей, с-самая очаровательная женщина на свете!

– Ну, ты, подлиза,– приятно зардевшись, улыбнулась Настя.

– Нет, нет! – горячо запротестовал муж,– самая оч-ча-ровательная женщина на свете! Другой такой жены ни у кого нет! Это точно! А енто – волк. Не веришь? Можешь потрогать его за холку. Да не боись, не укусит, он смирный.

Петр с улыбкой взъерошил Кере прическу.

– Ну, проходи, проходи, старина. Чтой-то ты как не родной, все никак от двери оторваться не можешь? Знаешь, не люблю я этого... Ты к кому, ек-керный бабай, пришел? К другу? Или к теще на именины?

Петр потянул приятеля за локоть, и увидел в его руке какой-то предмет цилиндрической формы, завернутый в газету.

– Ну-ка, ну-ка, что у тебя там такое? – радостно заулыбался Петр.

Он взял у Кери сверток и развернул газету. В его руке блеснула бутылка «Столичной».

– О! Это уже мужской разговор! – сказал Петр, ловко подбрасывая и ловя бутылку. – А то я уж было засомневался: ты это – или не ты? Теперь вижу, что ты!

На кухне Таежный Волк продолжал затравленно озираться. Впрочем, обстановка была обыденной: кухонный гарнитур местного производства; панели стен выкрашены в салатный цвет под срез мрамора; висит несколько картин в авангардном стиле и недорогая чеканка: Иван-дурак в сафьяновых сапогах и кафтане, подпоясанном кушаком, ловит за хвост жар-птицу.

– Пр-рисаживайтесь, молодой человек! – сказал, придвигая Кере стул, хозяин дома. – Прошу-с!

Понурив голову, Волк сел на предложенный ему стул и, первым долгом, ощупал свою грудь. Петр, с сияющей улыбкой на широком открытом лице, расположился напротив друга.

– Сколько ж это мы с тобой не виделись, а? Лет шесть, наверное? Ну да, не меньше. Настенька, золотце, мы с ним больше шести лет не виделись! Представляешь? – Петр похлопал приятеля по плечу. – Эх, Сереня! Вовремя ты зашел! А то, знаешь, я уж совсем закис в этой берлоге! Настенька, солнышко,– нежный супруг хитро прищурил глаз,– там у нас, кажется, где-то были соленые огурчики? Ну, да ты сама в курсе дела...

Хозяйка захлопотала у стола. Таежный Волк стал скатывать шарики из хлебного мякиша и выстраивать их дугой на краю стола.

– А вот и огурчики, и капустка, смотри-ка! – обрадовано воскликнул Петр, увидев тарелки со снедью в руках у жены.– О, и колбаска! Живем! Жена... быть может, ты тоже присядешь с нами? Не хочешь? Ну, смотри... Так что, старик, вздрогнем? Выпьем за встречу?

Увидев, что мужчины прекрасно обходятся и без нее, Настя пошла к детям.

Глава вторая

КЕРИНА ОДИССЕЯ

Лет за шесть до описанной сценки, в одном из го­­­ро­д­с­­ких сквериков, сидела на лавочке разбитная ком­паш­ка. Было около десяти вечера, и на улицах уже горели фонари.

Кто именно привел тогда Ирку по прозвищу Коза, за древностью лет, уже припомнить невозможно. Быть может, это был Цирик, а может быть, и Витька-дылда или кто-то еще. Да это теперь уже и не суть важно.

Так вот, Керя наяривал на гитаре « Цыганочку», а захмелевшая Коза, прильнув к его плечу, голосисто пела:

  А на горе стоит сосна,

А под сосною вишня-я...

  Через некоторое время компашка разбилась на парочки и разбрелась по укромным уголкам. Ирка-коза повисла у Кери на шее. Она целовала его в сочные губы, а он с замиранием сердца прижимал к себе молодую жен­щи­ну, в волнении тискал ее мягкую податливую грудь, и его бросало в жар от необычайных ощущений. Впрочем, далее пылких объятий в тот вечер дело так и не зашло: Керя был еще совсем «неопе­рившимся птенцом». Высо­кий, статный, с красивыми простодушными глазами, он походил скорее на взрослого ребенка, чем на быстро му­жающего парня. Ирка же была для него загадкой за семью печатя­ми... Впрочем, не она одна.

Вскоре Керя пошел на танцы и познакомился там с другой девчонкой. Имя ее уже выветрилось у него из головы, припо­мина­лось только, что это была пышная блондинка, и что он был наповал сражен ее рос­кошными формами. После танцев Керя провел девушку домой, он постоял у ее калитки, робко держа нежную ладонь в своей руке, а когда пришла пора расставаться – чуток грубоватым то­ном бывалого мужчины назначил ей свидание на завтраш­ний вечер.

В условленный час папа Шульц нервно расхаживал у «Тавричанки», поджидая подругу. Она пришла с небольшим опозданием, и они пошли по улице Суворова. Девушка держала Керю под локоть, а он напряженно обдумывал, с чего бы начать беседу... Так прошли они с полквартала. И тут путь им преградила девица в гоф­рированном мини-бикини и ярком платке, повязанном на пиратс­кий манер.

– Стоять! – рявкнула Коза (ибо это была она). – Вот я вас и накрыла! Попались, голубки!

Она уперла руки в бока, окидывая с ног до головы Керину девушку воинственным взглядом.

Керина спутница ошарашено посмотрела на незнакомку. За­тем перевела недоуменный взгляд на своего парня, надеясь, что тот положит конец этой наглой выходке. Керя со скучаю­щим видом отвел глаза, предоставляя событиям развиваться есте­ственным чередом.

– В чем дело? – пролепетала Керина девушка. – Кто вы та­кая? Я вас не знаю.

– Не знаешь, да? Ну, так сейчас узнаешь! Это мой парень, усекла? Давай, вали от не­­го! И учти: еще раз засеку тебя с моим кавалером – ноги поотрываю!

Чистый, наивный взгляд девушки устремился на Керю. Папа Шульц слегка поклонился ей и... мило улыб­нулся. Ирка Коза, выпятив грудь и вихляя бедрами, грозно двинулась на соперницу:

– Ну, чо ждешь? А ну, чеши отсюда, я кому сказала!

Закрыв ладошками пылающее от стыда лицо, девушка ки­ну­­лась прочь. Какие-то юнцы заулюлюкали ей вслед. Коза горделиво просунула руку под локоть папы Шульца – с той стороны, где только что находилась ее соперница – и небрежно бросила:

– Пошли!

И снова был чудный вечер. И Коза млела в жарких объя­тиях Волка. А потом были и другие вечера, приводив­шие Керю в трепет. И робкому юноше было предоставле­но немало верных шансов, ли­шиться, наконец, своего целомудрия. И, несмотря на это, он так и не воспользовал­ся ни одним из них. И тогда в Иркиной голове созрел коварный план...

Как-то на закате дня она предложила ему побродить по Гидропар­ку. Молодые люди приехали на пляж и углубились в самую глухомань острова. Под сенью плакучих ив Керина подружка расстелила на траве оде­яло, вынула из сумки две бутылки «Біле міцне», хлеб, кильку в томате и несколько плавленых сырков. И вот молодые люди лежат на пустынном бреге...

Тихо плещет волна. В темном небе крадется луна, сере­б­­рит дорожку в древних водах седовласого Борисфена...

Как, должно быть, чудесно, как романтично – плыть в такую ночь под луной, нагишом в тихой величавой реке... Причем плыть нагишом не одной, но вместе с возлюбленным, предварительно разделив с ним скромную трапезу и выпив на равных по бутылке доброго, хмельного вина...

И вот, на глазах изумленного юноши, Ирка-коза сбрасывает с себя легкий кружевной бюст­гальтер. Вслед за ним на пустынный брег бесшумно падают и ее тонкие трусики... Страстно целуя захмелевшего парня в шею, в грудь, Коза умело стягивает с возлюбленного брюки…

Дойти до воды в эту ночь им так и не удается.

А седовласый Борисфен безмолвно катит свои воды в Вечность, и лунная дрожка скользит по его темной спине.

Единственное, что омрачало интимные восторги молодой четы – так это ужасные комары. Если бы не укусы этих кровожадных насекомых – этот вечер смело можно было бы назвать вершиной их блаженства.

   Глава третья

ЗМЕЯ ПАПЫ ШУЛЬЦА

– Брр! Мерзавка! – сказал Петр, поднеся к носу кусочек хлебного мякиша и с наслаждением втянув в себя его дух. – Хорошо пошла... Да ты бери, бери, закусывай, старина. Что это ты, как как не родной? Вот огурчики, а вон – колбаска!

Керя накалывает на вилку колбасный кружок и отпра­вляет в рот. Он сидит за столом, склонив к груди патлатую голову и выгнув спину колесом – ни дать, ни взять оживший вопроситель­ный знак.

– Ну, говори, рассказывай, старина,– улыбнулся Петр. – Как там тайга?

– Стоит тайга.

(Прекрасный ответ!)

– А девочки есть?

– Ну. В тигровых шкурах…

Как это нередко бывает даже между давними приятелями, не видевшими друг друга длительное время, в их отношениях чувствуется некоторая напряженность. Петр пытается оживить беседу.

– Что ж ты там делал?

– Строил.

– И чо, если не секрет?

– А! Всякое! – лицо Кери как-то брезгливо пере­коси­лось. – Дома... Бытовки для рабочих...

– Наверное, прилично заработал, а? – подмигнул приятелю Воробьев. – Я слыхал, там у вас деньгу лопа­той гребут?

– Гребут... – хмыкнул Керя, похрустывая суставами длин­ных музыкальных пальцев. – Хорошо, хоть на обратный путь хва­тило.

– Ну, а как там, в смысле житухи?

– Паршиво...– пренебрежительный жест. – Зимой колотун, летом комары зажирают… Даже прилично побалдеть негде.

Петр откинулся на спинку стула, закинул нога на ногу, заку­рил.

– Где же ты сейчас обитаешь? У бабуленции?

– Ну.

– А что это ты говоришь так, как будто чем-то недоволен?

– А! Ну ее, ведьму старую... – Керя насупился. – И когда уже только ее черти в могилу унесут!

Он тоже закурил. Петр все еще не мог погасить снис­ходи­тель­ной улыбки. Не сон ли это? Его приятель сидит у него в гос­тях, оде­тый по последнему писку моды, пьет водку, курит сигареты...

– Как же ты меня разыскал?

– Зашел к твоим предкам... Говорят, женился Петруха, полу­чил квартиру.

– Все верно,– Петр блаженно улыбнулся. – Кончилась моя холостяцкая жизнь! Батяня, наверное, тебя и не узнал?

Папа Шульц сдвинул плечами.

– А маманя?

– Кажись, узнала...

Петр сбил пепел с кончика сигареты в пепельницу.

– Наших не видел?

– На днях Юрка-паровоза встретил,– сказал папа Шульц. – На машзаводе пашет. Говорит, женился.

 – Да, знаю,– соболезнующим тоном сказал Петр.

– Стонет, бедняга,– сообщал Керя, потирая пере­но­сицу.– Говорит, такая выдра попалась!

– И, кстати, Пашка Дача тоже не в восторге,– небрежно обронил Петр,– Уже два раза расходился.

– Ну, а ты как?

Настя навострила уши. Она сидела в смежной комнате и слышала весь разговор.

– Нормалеус. Да пойдем, старина, я тебе все покажу.

Друзья отправились осматривать Петькины «апарта­менты». Таежный Волк с неподдельным интересом осмотрел комнаты, он вошел в туалет и дернул за шнур, прикре­плен­ный к рычагу сливно­го бачка – вода с шумом выли­лась в унитаз.

– Да-а… Жить можно! – изрек Таежный Волк, с глубо­ко­мыс­ленным видом, покачивая головой.

– Район неплохой,– самодовольно сказал Петр. – Кино, магазин, садик – все под боком.

– Это у тебя государственная?

– Нет. Кооператив.

– Где же ты раздобыл мани-мани? – Таежный Волк прищел­кнул пальцами. – Наверное, предки подкинули?

– Ну. Мои старички на квартиру раскололись. Ее – на обста­новку и прочую дребедень,– Петр хлопнул себя ладонями по гру­ди. – В общем, теперь я в этой хате хозяин!

Друзья вошли в залу. Настя сидела в кресле и читала журнал. На ковре играли дети. Гриша, издавая тарахтя­щие звуки, катал игру­шечный вездеход, а Катенька вози­лась с куклой. Керя недоуменно взглянул на малышей.

– А это что, твои?

– Ну,– Петр горделиво распрямил плечи. – Моло­дая по­росль!

Друзья вернулись на кухню и снова уселись за стол.

– Выходит, у тебя все тип-топ?

– Да вроде как...

– И ты вполне доволен жизнью?

– Вполне довольны жизнью бывают только круглые иди­оты,– нравоучительно изрек Петр. – Жизнь многолика, старина! Недаром же про нее кто-то сказал, что она – сложная штука. Сегодня она тебе улыбается, а завтра – показы­вает зад. Что делать, приходится мириться...

– Так, значит, она и тебе показывает зад? – заулыбал­ся папа Шульц, обрадованно потирая руки.

– Бывает... Ты знаешь, старина, я бы сравнил ее с палитрой художника, на которой есть все: и светлые, звон­кие краски... а есть и грустные, одинокие тона...

– Да? И каких же тонов у тебя больше?

– А хрен его бабу Феню знает. По-моему, в последнее время начинают преобладать какие-то мерзкие пятна.

– Жалеешь, что женился? – уточнил Керя.

– Да нет, дело не в том... Жениться все равно когда-ни­будь надо. От этого, старина, никуда не уйти. Такова диалектика, разви­тие жизни, так сказать, по спирали...

Петр прочертил дымящей­ся сигаретой диалектичес­кую спираль.

– Но все-таки лучше не спешить, га? – как-то стран­но ухмыльнулся Керя.

– Этт точно... Спешить с этим делом могут только гималайс­кие ослы вроде меня... Кстати, ты знаешь, с чем можно сравнить жену?

– С чем?

– С чемоданом, – просветил приятеля Петр. – Который тяжело нести, а бросить – жаль.

– Выходит, тебе еще повезло,– заметил Таежный Волк.

– В чем?

– Что бросить жаль. Я свой – так выбросил бы на первом же перекрестке.

Петр с удивлением воззрился на друга:

– Не понял... Что ты хочешь этим сказать, старина?

Папа Шульц с мрачным видом достал из кармана брюк носо­вой платок и осторожно промокнул им вспотев­ший лоб.

– Ты помнишь,– наконец произнес он, таинственно понижая голос,– когда я уезжал в тайгу – то обе­щал привезти с собой тигра?

– Ну, помню... – Петр все еще не мог уловить, куда клонит его приятель.

– А привез тигрицу.

– Как? – изумленно воскликнул Петр. – Неужто женился?

Керя с тяжким вздохом развел руки по сторонам.

– Ай-яй! – воскликнул Петр, схватившись за голову. – Ай-яй! Что ж ты наделал, а?

На кухне воцарилось гробовое молчание. Лицо Кери было торжественным и скорбным одновременно.

– Вот те на... – задумчиво произнес Петр. – Такой орел! Такая, я бы сказал, сизокрылая чайка... и влип?

– И влип,– как эхо, отозвался Таежный Волк.

Они синхронно вздохнули.

– Ну, что ж... В таком случае позволь выразить тебе мои са­мые искренние соболезнования... – сказал Петр.

Друзья с мрачными лицами пожали друг другу руки. Петр на­лил водки в стаканы.

– Старая гвардия уходит... – глухим, проникновен­ным голо­сом заговорил Петр, подняв стакан на уровень груди и по-гусарски вздернув локоть. – Нет уже больше Пашки Дачи – мир праху его ... Юрка Паровоз – тоже женился... Прекраснейший души был человек. Обо мне и толковать нечего. Я – человек конченный. Уже, считай, пятый год... и вот теперь – ты... Самый стойкий из нас! Последний из могикан!

Керя бледно улыбнулся. Петр перекрестил его сво­бод­ной от стакана левой рукой:

– Вечная память тебе. Хороший ты был человек... Шебутной... Помнишь, как в шестом классе, кажется? Ну да, в шестом... Уже ж здоровенные лбы были! Помнишь, как мы с тобой заховались в разде­валке и, когда наши девки начали переодеваться на физкультуру – выскочили оттуда? Я – с куриным пером за ухом, в вывернутых наизнанку штанах. Ты – в длинных черных трусах, в резиновых сапогах, с перемазанной сажей рожей?

Керя улыб­нулся:

– Да, здорово нас тогда девки поколотили…

– Э-хе-хе! Золотое времечко было! – ностальгичес­ки вздох­нул Петр.

Таежный Волк грустно качнул головой.

– И вот теперь ты тоже попался на эту удочку... – сказал Воробьев. – Как же это тебя угораздило, браток?

Приятель красноре­чиво постучал пальцем по своему виску. Затем – по столу.

– Н-да... Ты прав... Тысячу раз прав... Все мы – даже самые премудрые из нас! – рано или поздно ловимся, по своей глупости, на эти их женские приманки. Но скажи мне хотя бы, как она?

– Стерва.

– Да? Этого следовало ожидать. И чо, дети у тебя уже, навер­ное, есть?

– Если бы не было – черта б лысого я на ней женил­ся, – злобно проворчал Керя. – Женила, гадина.

– Понятно... И сколько ж их у тебя?

– Пока шо двое...

– Пока шо, говоришь ты? – уточнил Петр.

– Ну,– Керя ковырнул пальцем в носу. – Третий на подходе.

– Вона как... – задумчиво молвил Петр. – Связала морс­ким узлом ... Эт-та они умеют... сволочи.

Керя беззаботно отмахнулся:

– Ничего, нехай растут. Они ведь не мешают, верно?

– Абсолютно! Ведь дети... Как это там говорится? Наши цве­ты? Но только лучше их нюхать на чужих подоконниках, не так ли?

Петр подлил водочки в стака­ны.

– Серенька, это дело надо спрыснуть. Ты готов?

 Рука покорителя тайги взметнулась в пионерском салюте:

– Всегда готов!

Приятели выпили.

– К-хе... выходит, ты тоже повесил хомут на шею?

– Ну... хрум-хрум,– это Керя жует огурчик. – Такая кобра попалась! Хуже моей змеюки, наверное, уже ни у кого нету.

Петр метнул настороженный взгляд на дверь

– А у меня, по-твоему, не кобра?

– Ну, с твоей жинкой еще жить можно! – легкомысленно махнул рукой Таежный Волк.

– Да ты-то откуда знаешь?

– Знаю, раз говорю. Уж ты, Петек, мне поверь. Твоя жена по сравнению с моей – настоящий ангел!

– Что? – Петр поперхнулся. – Ан-гел?

Он, по привычке, ломал комедию, и просто­филя Волк не подкачал: повелся на его удочку:

– Да, ангел! – алкоголь уже ударил ему в голову, щеки порозовели, как у деда Мороза в новогоднюю ночь. – И ты со мной лучше не спорь! Твоя же­на по срав­­нению с моей – это же чистое золото!

– Ух ты! Да что ты говоришь! Старик, а тебе не кажется, что ты тут хватил через край?

– Нет. Не кажется, – сказал Керя, строго помахивая паль­­цем перед своим носом. – У меня глаз – алмаз. Я в этих делах собаку съел! Да я бы с твоей жинкой жил – и не тужил! Как вареник бы в сметане катался.

– Ну да! Прямо как вареник! – не поверил Петр. – А, может, как галушка?

– А может, и как галушка!

Губы хозяина дома искривились в иронической усмешке:

– Ну, хорошо. И чем же твоя кобра хуже моей?

– А тем и хуже! Вот ты пожил бы с моей змеей хотя бы с недельку – тогда бы узнал.

– И что б такого я узнал? – подначивал приятель.

– А то бы и узнал! Вот тогда бы ты волком и взвыл! Петлю б себе на шею накинул – и готово!

– Ха-ха. Уж прямо так и петлю! – Петр потянулся через стол, похлопал приятеля по плечу. – А сам, небось, отхватил себе такую кралю – пальчики оближешь.

– Ага! Уж отхватил – так отхватил! – Таежный Волк оби­женно поджал губы. – Кому бы только ее сплавить, ты не подска­жешь?

– Ладно, старина, не горюй. Не ты первый – не ты после­дний. Все мы ловимся на их приманки.

– Конечно! Тебе-то хорошо говорить,– завистливо сказал Керя. – У самого-то, небось, жинка – як лялечка. А у меня?

– Старик, я чой-то тебя никак не пойму. Ты к кому предъявля­ешь претензии?

Керя злобно нахмурился. Петр прижал ладонь к груди. Ему захотелось утешить приятеля.

– Я понимаю: тебе не легко, – проникновенным голо­сом ска­зал Воробьев. – Но сейчас всем нелегко... А прикинь, каково прихо­дится турецкому султану?

– Да пошел ты со своим султаном! – вспылил папа Шульц. – Тоже мне, падишах выискался!

– Не нервничай, Серый. Нервные клетки не восста­на­в­­ли­ва­­ются. А ведь тебе еще детей растить надо!

– Да ты пойми: знал бы я, что так дело обернется – ни за что на ней бы не женился, – раздраженно сказал Керя.– Она мне всю жизнь отравила!

– А кому не отравили? Всем, Сереня, отравили. Думаешь, что мне отравили? Э-хе-хе!

– А я тебе говорю,– вскипел папа Шульц,– что хуже моей гадюки уже ни у кого нету! Это ж такая ведьма! Метлу ей дать – по воздуху полетит!

Глава четвертая

КЕРИНА ОДИССЕЯ

Тихий летний вечер... Молодые люди стоят в темном подъезде, и захмелевшая Коза страстно тонет в жарких объятиях Волка... А потом она подняла на него затуманенные алкоголем глаза, и стыдливо созналась, что у них будет ребенок. Ошарашенный новостью, папа Шульц подавленно молчал, а его подруга предалась радужным мечтам об их грядущей супружеской жизни.

И наступил новый день. И в этот день папа Шульц не явился на свидание к своей суженой. Чудным звездным вечером он стоял на танцплощадке в компании своих вер­ных дружков – Бабаси, Цирика и Витьки-дылды, наслаж­да­ясь пьянящим воздухом свобо­ды.

Был объявлен белый танец. Керя горделиво распря­мил плечи, не сомневаясь в том, что будет приглашен. Он не ошибся в этом. Из толпы юрко выскользнула Ирка-коза и, с радостной улыбкой на разма­леванном лице, протис­ну­лась к своему жениху. Томно повис­нув на его шее, она поплыла с ним в медленном танце под чарующие звуки лирической песенки:

Мне тебя сравнить бы надо

С песней соловьиною...

С тех пор жизнь Таежного Волка стала смахивать на сквер­ный водевиль.

Прогуливаясь по городу, он настороженно озирался: не следу­ет ли за ним по пятам его «возлюбленная»? Выходя из профтехучилища – зорко всматривался в щель при­откры­той двери: свободен ли путь? Не поджидает ли его невеста у чугунных ворот?

Однако и Коза была не лыком шита. Как-то раз, когда ее непутевый жених постигал в училище премудрости древнейшей профессии каменщика, в калитку его двора постучали. Вышла Керина мама. Она увидела перед собой довольно миловидную женщину в очень смелом мини-бикини, с длинными накладными ресницами и распущен­ными, как у феи, волосами. Ноги визитерши не отличались строгим изяществом форм, в целом же незна­комка произво­ди­ла впечатление большой потрепанной куклы, побывавшей уже во многих руках. Поздоровав­шись, Ирка осве­домилась, дома ли Сергей и, убедившись в его отсутствии, попро­сила раз­ре­шения войти.

И вот Коза сидит в доме своего жениха и в доверитель­ной бе­седе сообщает его матери о своей горячей любви к ее сыну. Кстати, Коза не упускает упомянуть, что в самом скором вре­мени она намерена порадовать свою будущую сваху внуком и что, ввиду этого, безусловно, очень важного обстоятельства, тянуть со свадьбой уже нельзя.

Во время того памятного разговора присутствует и бабуш­ка. Она сидит за столом и жадно внимает каждому Иркиному слову…

Явившись домой, ничего не подозревавший Керя сел обедать. Мать стояла у стола – красивая осанистая женщи­­на с густыми, по пояс, волосами – и печальным взглядом смотрела на сына. Рядом, с деревянной ложкой в руке, зас­тыла бабушка. Обе женщины знали, как небла­го­разум­но тревожить Сергея в то время, когда он голоден. И все-таки мама не удержалась.

– Сережа,– тихо проговорила она,– а что это за... женщи­на сегодня к нам приходила?

Ее вопрос застал Керю врасплох.

– Какая женщина?

– Ирина. Она говорит, что у вас будет ребенок... и что вы ду­маете пожениться.

Керя заерзал на стуле, словно угорь на раскаленной сково­ро­де. Похоже, он не знал, как наилучшим образом ответить матери. Низко склонясь над тарелкой, он нервно хлебал борщ. Воз­можно, все еще как-нибудь и утряслось бы, но тут в дело вступила бабушка.

– Развратник! – сурово пискнула она. – Вот погоди, полу­чишь дурную болезнь – будешь без носу ходить!

Керя посмотрел на бабушку наивными голубиными глазами:

– Какую болезнь?

– А вот такую! Нашел с кем цуцили-муцили водить! Мало тебе скромных, порядочных девочек?

Они частенько не ладили. Бабушка нередко впадала в ментор­ский тон, порицая современную молодежь за распущенность нра­вов и благоговейно вспоминая старые добрые времена, а Керя гру­бил ей в ответ. Но сейчас он не решался идти на открытый конф­ликт. Долгим, испепеляющим взглядом смотрел внук на бабушку, давая понять, что есть грани, которые не стоит переходить. Однако бабушку это ничуть не смутило.

– Ну, что вылупился? Бес-стыдник... Спутался с какой-то бик-сой! Тьфу!

Она смачно сплюнула.

Пожалуй, в ее голосе было чересчур много патетики. Керя рез­ко отодвинул тарелку, вскочил и молча побежал к себе в комнату. Бабушка засеменила следом.

– Ку-да пошел? Не-го-дяй!

Она грозно затрясла ложкой. Внучок снизу, от бедра, показал ей дулю:

– На! Застрелись!

Он едва успел унести ноги, и удар ложкой пришелся уже по захлопнувшейся двери. В дверь забарабанили:

– Открой! Открой, развратник! Сейчас же открой, тебе го­ворят!

В пылу борьбы бабушка совершенно упустила из виду, что в комнату ведет еще один, никем не охраняемый, вход. Она толкну­ла дверь плечом разок-другой и, видя, что эта тактика не прино­сит успеха, стала таранить ее с разбега. Но силы были явно не равны. Ее великовозрастный внук стоял по ту сторону двери, подпирая ее спиной. Тем временем в другую дверь преспо­койно вошла мама. Она посмотрела на сына грустными глазами и спросила:

– Сережа, что все это значит?

– Что? – раздраженно выкрикнул сын.

– Пусти, босяк! – кричала бабушка. – Пусти, тебе говорят! Спутался с какой-то лярвой! Ай-яй! Какой позор! Ах, боже мой!

– Эта женщина... Ирина... – сказала мама. – Она что, дей­ствительно беременна?

– Ну и что с того? – рассерженно ответил сын. – Что она, не имеет права забеременеть?

– От тебя?

Керя затруднился с ответом. Он слегка помедлил и, не в си­лах сносить печального материнского взгляда, чистосердечно при­знался:

– Откуда мне знать?

Удары стихли. Теперь бабушка стояла, прильнув ухом к двери.

– Эй, простофиля! – крикнула она, каким-то чудом улавли­вая суть разговора. – Смотри, эт-та ш-шалава обкрутит тебя вок­руг пальца!

Она вновь прильнула ухом к двери. И тут до нее дошло, что можно принять и очное участие в беседе. Рысью поскакала ба­бушка на кухню, из кухни – в Керину спальню, а оттуда – в ком­нату к внуку. Увидев перед собой неприятеля, Керя понял, что путь к отступлению открыт. Не тратя времени на пустые разговоры, он открыл дверь – и был таков.

– Куда? – зарычала бабушка, грозно потрясая ложкой. – Стой! Стой! Бо-сяк!

Она повернула к дочери возбужденное лицо:

– Держи! Уходит!

И точно: Керя выскочил в коридорчик, затем в сени, в три прыжка он покрыл расстояние до калитки и вольной пташкой вы­порхнул со двора. Следом высыпали женщи­ны. Мама выскочила на улицу, а бабушка подлетела к забору. В тапках на босую ногу, в голубой майке и пузыря­щихся на коленях трикотажных штанах, молодой человек улепетывал из дома.

– Сережа! – закричала мама. – Ты куда? Вернись!

Словно поплавок из воды, вынырнула над забором маленькая седовласая головка.

– Вернись! – пискнула бабушка, строго постукивая ложкой по кромке забора. – Сейчас же вернись!

В тот вечер Керя порвал все отношения с Козой. Но было уже слишком поздно. Теперь в его доме постоянно плелись разговоры об Ирке и ее беременности, причем всплывали все новые и новые имена предполагаемых отцов будущего ребенка, в число которых, разумеется, вошли и все закодычные Керины дружки (Бабася, Цирик, Витька-дылда и другие). Ирка пере­да­вала через подруг, что намерена утопиться, если ее непу­тевый жених не исполнит своего долга, и не же­нит­ся на ней. Затем стала угрожать ему судом, элемен­та­ми, какими-то кру­тыми парнями, которые, в случае его «нечистой игры», сделают из него «отбивную котле­ту». Положение Кери стано­ви­лось все драматичнее. Что де­лать? Что делать?

 Умные головы посоветовали: «Тикай!»

И тогда папа Шульц сделал ответный ход – завербовался на одну из комсомольских новостроек.

Глава пятая

ТАЙНА ПЕТРА ВОРОБЬЕВА

За час с небольшим приятели переговорили на тысячу тем. Они вспомнили о некоторых старинных знакомых, потолковали о фут­боле, политике, инопланетянах, обсудили ошибки Гитлера во вре­мя второй мировой вой­ны, выяснили причины гибели динозавров и цивилизации Майя, разгадали тайну Бермудского треугольника – всего и не перечтешь. И о чем бы ни взялись толковать прияте­ли, каких бы ни касались они проблем – обо всем рассуждали с большим знанием дела, везде проявляли себя как весьма крупные знатоки в обсуждаемых облас­тях. Скованность папы Шульца чудесным образом исчезла, и бе­седа друзей потекла с такой удивительной легкостью, что они даже попробовали по изъясняться на английском языке, которого не знали, и при этом прекрасно поняли друг друга! Но, уже давно подмечено, что о чем бы ни завели речь мужчины, каких бы ни касались они глобальных проблем – оканчивают они всегда од­ним и тем же: разговорами о женщинах. Так случилось и на сей раз. Количество водки сократилось в бутылке более чем наполовину, когда Петр сказал:

– Старик, ты знаешь, за что я тебя уважаю?

И сам ответил:

– За то, что ты тогда не женился на Ирочке.

– На какой Ирочке? – деланно удивился Таежный Волк.

– Не знаешь на какой, да? – засмеялся Петр (Губы его отя­желели, но мысль работала четко). – Обманул девочку, негодяй, а теперь не знаешь, на какой?

– Ну, ты тоже хорош гусь! – польщенно захихикал Керя. – Вспомни Кнопку!

Теперь пришел черед Петра придать своему лицу недоуменное выражение.

– Какую? Натку, что ль?

– А то какую еще? – просиял папа Шульц. – Вспом­ни, как ты делал ей лялю на день рождения у Паровоза!

– Тсс... – зашипел Петр. – В этом доме и стены имеют уши!

– А ты мне ушами зубы не заговаривай! – радостно за­го­го­тал Волк. – Боишься, чтобы жена не узнала?

– Да не ори ты! Вот балда! – Петр метнул настороженный взгляд на приоткрытую дверь и продол­жал, таинственно понизив голос. – Кстати, на днях я ее встретил...

– Ну ...и?

На лице Таежного Волка – живейшая заинтере­со­ванность.

– И вот тебе пример тому, Сережа, как из милых застен­чи­вых девушек вырастают большие гадкие самки.

Керя с улыбкой оттопырил блестящую нижнюю губу.

– Ты помнишь, какой Натка была куколкой?

– А как же! – сказал Керя. – У нас за ней все пацаны в клас­­се стреляли!

– Кроме меня,– возразил Петр.

– И кроме меня,– сказал Таежный Волк.

– Ну, нет. Ты-то как раз за ней и гонял,– усмехнулся Петр. – Не надо нам тут втирать очки.

– Да я в ее сторону и не глядел! – возмущенно сказал Керя. – Мне же всегда нравилась только Танька Рутчен­ко, ты сам знаешь!

– Ну, Танька Танькой, а Кнопка – это совсем другой компот – Петр с понимающей улыбкой выставил руку ладонью вперед. – Так что давай не будем играть в кошки-мышки... Так вот, встретил я ее на днях у базарчика. Взяли мы огнетушитель с солнечным ударом и двинули к забаловс­кой церкви. Зна­ешь, в ту степь, где у забора кустики растут?

Лицо Таежного Волка расплылось в блаженной улыб­ке:

– А как же! Мы там с Козой-дерезой только и паслись!

– Так вот... Засосали мы винища... Стоим, калякаем... Гляжу: Натка совсем ошизела – то смеется, то пла­чет, как истеричка. Просто тяжело на нее смотреть. Видно, что-то у нее не сладилось в жизни. А сама – ну такая худющая стала! Как мартовская кошка! Ты помнишь, старина, какие у нее были ножки? Стройные, ровные, как бутылочки из-под шампанского. А теперь такие тонкие стали...

– Так ты, наверное, ее... – хихикнул Керя, делая недвусмысленный жест руками. – А? Хе-хе?

– А як же? – Петр горделиво выпятил грудь. – Я своего шан­са не упущу! Но ты пойми, старина, тут же, в кустах… Да если бы мне кто-то раньше сказал, что наша Кно­почка до этого дойдет – я б ни за что не поверил. Но, как говорится, сам убедился.

– А жена не узнала?

Балбес Керя, задавая этот вопрос, даже не счел нужным понизить голос. Петр воровато оглянулся.

– Она и не подозревает... Да и чего ради я должен хра­нить вер­ность этой иссохшей козе? Что у меня от этого, аппе­тит прибавит­ся?

Приятель глуповато хихикнул:

– Все верно! Бабы – они на то и существуют. Какая от них еще может быть польза? А никакой.

– Да погоди ты... Вот давай разберемся... Жена,– Петр при­ставил кончики пальцев к груди. – Это для меня святое... Как пио­нерский галстук! Хранительница очага... Мать моих детей... И вся­кое такое. Так?

– Ну, так,– сказал Таежнный Волк.

– А теперь давай зайдем к этому вопросу с другого угла.

– Давай.

– Давай поглядим на эту проблему в более широком аспекте. Ведь я – молодой здоровый мужчина в расцвете сил! Верно?

– Верно.

– Творческих и физических сил,– особо подчеркнул Петр, с многозначительным видом приподнимая палец. – Не урод? Не калека?

– Нет.

– Сахарным диа­бетом я, кажется, не страдаю?

– Да, вроде бы, пока что не страдаешь.

– А как у меня насчет сердца, легких, печени?

– Я думаю, что все в ажуре.

– А шо ты думаешь по поводу моей селезенки? – Воробьев пытливо посмотрел на друга.

– Да иди ты к бесу со своей селезенкой! Что я тебе, доктор, что ли?

– Все органы в моем теле функционируют нормально! – объя­вил Петр. – Как у космонавта! И, могу тебя заверить, я – не импо­тент!

Керя усмехнулся:

– С чем тебя и поздравляю.

– Наоборот! Совсем наоборот! Во мне клокочет энергия, ста­рина! Избыток энергии! Едва подходит вечер – я начинаю метаться по квартире, как тигр в клетке! Ты же мужик, должен меня понять. Знаешь, как иной раз хочется вырваться из дому, заскочить на танцульки, подцепить какую-нибудь задастую шмару...

Таежный Волк кивнул в знак того, что это чувство ему отлично известно.

– А я лишен этой возможности,– горестно сообщил Петр. – Моя молодость гибнет в четырех стенах. Пойми, старина, есть звери, которые прекрасно живут в клетках, но есть и такие, что уми­рают. И тут уж ничего не попишешь: как видно, я из тех зверей, что гибнут в неволе...

– А я, по-твоему, из каких зверей, а? – спросил Волк. – Из тех же зверей, что и ты!

– Не спорю. И все-таки ты – это совсем не то, что я. А я – это совсем не то, что ты. Согласен?

Скрипя сердце, папа Шульц был вынужден признать справед­ливость этого аргумента.

Склонив голову набок, он с чрезвычайно умным видом вы­пятил нижнюю губу. Мужчины помолчали – веско, с большим зна­чением, как два великих мудреца. Оба ясно сознавали, что разго­вор шел сложный, умственный, обстоятельный... Сугубо мужской разговор...

Петр привстал и протянул другу через стол свою муже­ст­вен­ную руку. Таежный Волк, в свою очередь, также при­встал и протянул свою мужественную длань Петру. Муж­чи­ны с большим чувством обме­ня­лись крепким рукопожа­тием. Они погля­дели в лицо друг другу хмельны­ми пре­дан­ными глаза­ми. И вновь опусти­лись на стулья.

– У каждого из нас – своя индивидуальная рожа,– сказал Петр.– Вот в чем вся суть!

– Вот именно,– подтвердил Таежный Волк. – В этом – вся суть.

– Суть всей этой нашей комедии, всего этого гнусно­го фарса под названием человеческая жизнь! Согласен ты с этим?

Таежный Волк задумчиво оттопырил нижнюю губу. Затем плотно сжал губы. Его чело прорезала глубокая борозда.

– По-моему, это очень слож­ный вопрос... – Причмокнул Волк. – Тут без сто грамм не обойтись.

Он важно качнул головой. Петр с каким-то даже отчаянием взмахнул рукой:

– Наливай!

Последующие полчаса беседа протекала в таком же глубоком, высокосодержательном русле. Стрелки часов показы­ва­ли без четверти семь, когда Петр, наконец, сказал:

– Старик... а можно, я задам тебе один вопрос?

– Давай,– разрешил Волк.

Петр поднял на старого товарища испытующий взгляд.

– Старик, а ты не скажешь мне, зачем мы с тобой живем на этом ша­рике?

Керя заметил, что эта тема требует еще, как минимум, бутылку водки.

– Чтобы ходить на работу, и отдавать зарплату жене? – намекнул ему Петр. – Ведь должен же человек иметь какую-то цель в жизни?

– Ну.

– Баранки гну! Вот ты – имеешь цель в жизни?

– Я-то? Гмм... К-ха! – Волк кашлянул в кулак.

– А я имею! – торжественным басом возвестил Петр.

Они помолчали. Сказать – или не сказать? – про­мелькну­ло у него в голове.

– Старик… – вновь осторожно начал Петр.

– Ну?

– А хочешь, я открою тебе свою душу?

– Вали.

– Сереня, только это строго между нами...

– Могила!

– Ты понимаеш, старина,– на всякий случай преду­пре­дил Петр. – Это – сугубо личное, можно даже сказать, сок­ро­венное. Мне не хотелось бы, чтобы об этом тре­звони­ли на всех перекрест­ках.

– Считай, что уже умерло! – заверил Волк, прижи­мая ла­донь к сердцу. – Вот тут – похоронено и забыто. И травкой по­росло. На веки веков!

– Ну, хорошо. Только учти: сие – тайна великая есть!

– И ты прекрасно знаешь, как я умею хранить чужие тайны, – вставил Керя с глуповатой улыбкой.

– Ладно. Говорю тебе, как своему самому лучшему другу... Сереня, я... я... – Петр запнулся и покраснел,– пишу стихи!

  Глава шестая

СПИРТ – СЕРЬЕЗНЫЙ ТОВАРИЩ

– Стихи?

Вот это номер! Папа Щульц оторопело посмотрел на друга.

– Да, стихи! И, между нами, девочками, говоря,– до­воль­но-таки недурные стихи. Моя «Баллада о лошади» – это жемчужина современной поэзии.

– Иди ты!

– Сереня, но только это – строго между нами!

 Петр поднялся из-за стола. Он пошатнулся. Покашлял­ в кулак.

– Вот, слушай.

Поэт театральным жестом взметнул руку к потолку и стал де­к­ла­мировать тягучим напевным басом:

  Лошадь в стойле стояла

Сено жевала, фырчала,

Лениво хвостом мотыляла

И тихо о чем-то вздыхала...

Тускло впалый бок отсвечивал...

Морда лошадиная скалилась жалобно.

Глаза смотрели по-человечьи,

С грустью собачьей...

А зубы, длинные и желтые,

Обнажались в ее старческом рту,

Когда лошадь задумчиво

Приподнимала верхнюю губу...

И уши, такие чуткие,

Торчали из ее головы.

И было в них что-то трогательное.

Но что? Не знаю… Увы!

А хвост мотался из стороны в сторону,

Гоняя жужжащих мух.

И лошадь сипела и дергалась,

Не в силах сносить адских мук.

Она одиноко стояла

На земляном полу,

И даже не подозревала,

Что жизнь ее катится к концу

То была больная лошадь,

Простуженная на ветру.

То была старая лошадь,

Проснувшаяся поутру...

Той длинной осенней ночью,

Была лошаденка чуть жива.

У нее болели зубы,

И левая задняя нога...

И ноздри шевелились так жалобно

На ее мокром носу,

Когда лошадь стонала

От острой боли в левом боку...

А мухи кружили, кружили

И лезли под рыжий хвост!

И было ей больно и горесто

И было обидно до слез!

Зачем, ах, зачем жизнь прожита?

Вот в чем общелошадиный вопрос!

Затем, чтоб таскать повозки,

Иль в стойле жевать овес?

Уж утро встает над конюшнею...

Бледный брежжит рассвет.

Новый день занимается,

А сил для работы уж нет...

И лошадь веки смежила,

Поплыла в сверкающий мир.

Она, молодая, красивая,

Стоит на лугу средь кобыл!

  – Ну, и так далее,– сказал Петр. – Всего 12 песен! Ну, чо скажешь?

– Почти как у Пушкина,– определил Керя.

Петр покраснел от удовольствия.

– И тебя уже где-то печатали? – брякнул Керя.

Лицо поэта болезненно перекосилось, словно у него вдруг заболел зуб:

– Пока что нет.

– Но ты уже пытался где-нибудь тиснуться?

Друг обречено махнул рукой:

– А... дохлый номер! Ходил тут к одним...

– И чо?

– А чо... Сидят в своем болоте и дуются от важности...

Он потянулся к бутылке, но увидел, что она пуста.

– Ты понимаешь, старина... весь фокус-покус в том, что им не нужны таланты!

– То есть как это? – Керя был до крайности удивлен.

Петр только улыбнулся его наивности:

– А так! Талант должен ниспровергать авторитеты! Он дол­жен петь чистым звонким голосом. Как соловей! А кому это понра­вится, если ты вдруг запоешь, как соло­вей? Рутинерам, которые, не имея в груди искры божьей, рабски копируют отжившие фор­мы?

Он с ядовитым смешком помахал пальцем:

– Э, нет! (Керя заметил, как у друга нервно дернулась щека). В нашем литературном болоте разрешено только квакать. Причем, как можно тише и противней. Иначе – сожрут!

– Так, так... – Керя задумчиво почесал затылок. – Выходит, тебе не удалось протолкнуться?

– А как? – возбужденно вскричал Петр. – Скажи мне, Се­рый, как? Ведь для того, чтобы засветиться, я должен написать что-нибудь серое и бездарное. Причем, по строго установленному шаб­лону! И затем получить одобрямс от нашего главного болотного кулика. А без его одобрямса – ни-ни! А я... – Петр застучал паль­цами по груди,– я, волей Божею, поэт! Они же меня за версту чуют!

– Ну, а в журналы? Ты не пробовал посылать?

– Да, пробовал пару раз...

– И чо?

– А чо... И они меня тоже посылали... Так вежливо, знаешь, на фирменных бланках... Мол, ваше произведе­ние, к сожалению, не­зрело... Советуем побольше читать Пушки­на, Некрасова... А я не Пушкин и не Некрасов! Я – Петр Ва­си­ль­евич Воробьев! Можешь ты это догнать?

– Могу,– Керя кивнул с важным видом.

– Эх, старина... – простонал Петр. – Ты знаешь, иной раз так хочется взять в руки такой большущий валун и кинуть его в наше стоячее болото! Да так, чтоб брызги поднялись аж до небес!

Он помолчал, ероша волосы.

– Ведь как мы живем, а? Скажи, как? Утром встал, точно ро­бот, и погнал на работу. Пришел с работы, поца­пал­ся с женой и лег спать. А утром вскочил – и снова погнал по кругу. И так изо дня в день! Изо дня в день! А ведь для того, чтобы жить полнокровной, насыщенной жизнью, нужны свобода, свежие впечатления, обще­ние с интересными людьми... А где у нас все это? Где? Ну, вот забалабасили мы с тобой полкило водяры и сидим, калякаем... Ты смот­ришь на мою пьяную рожу, а я – на твою. Вот тебе и общение с интересными людьми, и свежие впечатления ... Да посади в наше болото Пушкина с Байроном – они же и не пикнут!

– Ну, а жена? – вдруг бухнул Волк.

– Чо жена?

– Ну, как она? Буром не прет? Ведь поэт в семье,– рассудительно заметил Таежный Волк,– такому, знаешь, тоже не позавидуешь...

– Э... чо с нее взять... – досадливый взмах руки. – Говорит, для того, чтобы выйти на чистую воду, надо садиться за весла и гре­сти, а не бока на диване отдавли­вать. Как будто писать стихи – это картошку копать!

Поэт в раздражении поднялся из-за стола. На кухне зазвенел его набатный голос:

  Мой звездный час —

В хитросплетенье слов.

Моя дорога

Стелется туманом...

Иду по ней –

За поворотом поворот,

Роняет месяц слезы

По карманам...

  – Твои?

– Мои... – Петр усмехнулся той особенной усмешкой, кото­рой могут усмехаться лишь непризнанные гении. – А ты говоришь: Пушкин, Есенин... А я, Петр Васильевич Воробьев… А, короче!

Поэт, в сердцах махнув рукой, направился к буфету.

– Тут у меня в загашнике где-то был цуцик,– пояснил Петр, погруженный в свои невеселые думы. – Сейчас мы его с тобой по такому поводу треснем!

Он взял с полочки двухсотграммовую бутылочку для детского питания. В ней было граммов сто светлой жид­кости.

– Ты понимаешь, старина, – сказал Петр, задумчиво пома­хивая у груди «цуциком»,– к поэту нельзя подходить с обычной меркой. Это – люди особого склада души...

С этими словами он откупорил бутылочку и разлил ее содер­жимое в стаканы.

– Поэт все время на гранях. Он мо­жет радоваться, словно дитя, любому пустяку: солнечному зайчику или полевому цветку, например... и в тоже время страдать из-за та­ких мелочей, которым простой человек не придаст никакого значе­ния.

Тут Петр подошел к крану и набрал воды в кружку.

– Поэт – это особое, тонко ранимое существо,– ставя круж­ку на стол, пояснил Петр. – Он может тебе улыбаться – а внутренне переживать мировые катак­лизмы...

Друг бросил жадный взгляд на стаканы.

– А это чо?

– Спирт.

Керя взял кружку с водой.

– Поэт живет в своем, особенном мире... – вновь начал Петр и вдруг вскричал, накрывая стакан приятеля ладонью. – Тпрру, старина! Ты чо делаешь?

– Разбавляю водой,– недоуменно сказал папа Шульц. – А чо?

– Зачем?

– Так ведь пожечь можно все внутри!

– Никогда не пожжешь! – убежденно сказал Петр. – Надо только уметь грамотно пить.

– А я как пью?

– Как дилетант.

И Петр, отвлекшись от высоких разговоров о литературе, стал пояснять приятелю, как следует пить спирт:

– Смотри: сперва берешь в рот небольшой гло­ток воды. Потом делаешь что? А? Вопрос на засыпку: вдох – или выдох?

– Вдох, конечно,– сказал папа Шульц.

– Ха-ха! Мальчишка! Как ты безграмотно пьешь! Вот что значит голая практика без серьезной теоретической подго­тов­ки! Выдох! Запомни это, и заруби на всю жизнь на своем сизом носу! Это – азы, которые обязан знать каждый уважа­ю­щий себя интеллигент. Затем, не дыша, пьешь спирт. Вода идет первой и сма­чивает тебе кишки, так что обжечься прак­ти­чески невозможно. Но не дай тебе бог хапануть в этот мо­мент воздуха! Тогда все! Ты пропал! Затем, не дыша, делаешь еще один глоточек воды. И все, можешь дышать.

Он взял в одну руку стакан со спиртом, а в другую – кружку с водой.

– Меня, кстати, этой методе один исключительно компе­тент­ный в этих областях мужик научил,– пояснил Петр.– Жаль только, что рано загнулся... Прикидываешь, день чувака на работе нет, другой, третий.. Приходят к нему с работы домой – а он один жил, жинка с детьми от него ушла – а он тю-тю, уже посинел...

– Ну, что ж, все там будем,– филосовски изрек Волк.

– Вот именно,– сказал Петр. – И гении, и графоманы... Никого не минет чаша сия!

Он поднял стакан с добродушной улыбкой:

– Смотри и учись, сынок, пока я живой!

Пил Петр намеренно не спеша, акцентируя внимание друга на узловых моментах своей методы. Получив нагляд­ный урок, выпил спирт и папа Шульц.

– Ну как?

– Нормал!

– Вот видишь. Такое ощущение, словно ты испил живой водицы… А пить эту разбавленную муть... Фи! Это как же надо себя не уважать...

До сих пор все шло как по маслу: Петр облегчал душу пе­­ред своим старинным другом; друг, в свою очередь, обна­жал душу перед Петром; за столом царила атмосфера полней­шего взаимопонимания.

Приятели чувствовали необыкновенный прилив сил; никогда, никогда еще им не было так хорошо, никогда мысли их не работали с такой удивительной ясностью – прямо бе­рись за перо и пиши роман!

Однако Настя, сидя в своей комнате, уже давно почуяла неладное. Таежный Волк не внушал ей доверия. Ей были не по душе его воровато бегающие глазки, его крикливые брючки с подтяжками и самодовольный хохот. Меньше всего ей хотелось бы видеть своего безвольного мужа в компании с таким человеком.

«Неужели он снова напьется?» – с тревогой думала она, отчетливо слыша сквозь тонкие, неплотно закрытые двери гром­кие разлагольствования захмелевших мужчин.– И опять выки­нет какое-нибудь непристойное коленце? А давно ли он стоял перед ней на коленях и слезно клялся, что это – в последний раз?»

– …Лично я ни на какие коньяки не променяю,– оратор­ствовал на кухне Петр.– А уж тем бо­­­лее на бормотуху. Та действует предательски, как невер­ная жена: обволакивает, обволакивает – так что толком и не пой­­­мешь, когда ты выпал в осадок. Наутро голова – как чуш­ка, а мор­да словно отлита из бронзы. А спирт – эт-та серьез­ный товарищ. Этот сразу по голове, как обухом – бабах – и ты в офсайде!

Похоже, самые нахудшие ее опасения начина­ли сбываться...

Вскоре Петр принес на кухню гитару. Взяв несколько всту­пительных аккордов, он с надрывом запел:

  Я к ногам твоим припал, милая моя.

Я любви твоей искал,милая моя

Ты ж меня не пощадила, милая моя

Сердце нежное разбила, милая моя.

По ковру ступили ножки, милая моя.

В кровь изранила ты ножки, милая моя.

Гибкий стан к ковру склоняет, милая моя.

И осколки собирает, милая моя.

Но не склеить уж осколков, милая моя.

Сердца нежного осколков, милая моя.

И заплакала так горько, милая моя!

Утри слезы, моя зорька, милая моя.

Друга нежного прости ты, милая моя.

И впредь ножки береги ты, милая моя.

Глава седьмая